В юнгианском психоанализе сновидения являются via regia к повторному переживанию адских диссоциированных областей травмированной психе. И в описании случая, и в сказке мы найдем череду ужасающих образов, которые кое-что говорят нам об этих отделенных от общего целого областях психе – это образы разрубленных или выпотрошенных тел, отрезанных конечностей и т. д. Пациенты часто испытывают страх и ужас перед посещением этих областей, в которых отсутствуют воспоминания о травме как таковые. Но Дебора знала, что должна туда пойти. На первой же сессии она сказала мне, что мать постоянно критиковала ее, пренебрегала ею или вела себя жестоко, поэтому Дебора провела большую часть своей жизни, будучи либо застывшей от страха, либо растворенной в каком-то безымянном отчаянии. «Ярость моей матери приводила меня в ужас, – сказала она, – и я жила в состоянии постоянной бдительности и страха перед ней. Я съеживалась каждый раз, когда она заходила в комнату, и до сих пор внутренне съеживаюсь всякий раз, когда этот страх возвращается. Мой Дух был растоптан матерью, и я не знаю, как его вернуть».
Мать Деборы умерла за год до начала нашего аналитического путешествия, но это не помешало ее «голосу» угрожающе звучать во внутреннем мире Деборы. Она всегда была очень чувствительной, застенчивой и уязвимой девочкой. Дебора родилась преждевременно (она провела первую неделю своей жизни в кювезе), пережила околосмертный опыт на первом году своей жизни. Все это в совокупности подготовило почву для формирования болезненно неудовлетворенной потребности в зависимости, а также для ужасных аффектов, с которыми она просто была не в состоянии справляться самостоятельно. Она была четвертым ребенком из десяти детей, и ее родители часто были перегружены заботами или отсутствовали. Как только каждый ребенок достигал некоторой автономии, мать, страдавшая от алкоголизма, начинала «прививать дисциплину». Часто это означало физическое насилие. Дебору регулярно шлепали, кроме того, она видела, как ее братья и сестры получали удары, бывали избиты до крови, иногда палками или плечиками для одежды. Внутренне замирая, она слышала крики из другой комнаты, пытаясь быть незаметной и «пережидая, в надежде, что настанут лучшие времена». Ужас подавлял и эмоционально травмировал ее, что вызывало диссоциацию и фрагментацию внутреннего мира ребенка, а также глобальный разрыв между психикой и телом.
Несмотря на такие шаткие основы, заложенные в начале ее жизни, Дебора очень стремилась справиться с подавляющим ее отчаянием и жестокостью, которые, как она понимала, были у нее внутри. История нашей совместной работы, которую я описываю ниже, показывает, как эта смелая женщина боролась в анализе за то, чтобы преодолеть разделяющее ее психе действие диссоциации. Это включало в себя различные формы работы с телом на фоне аналитического процесса. Кроме того, этот случай иллюстрирует важную идею книги, что исцеляют не только аналитические отношения, но и внутренние отношения пациента с другими типами ресурсов, особенно с творческими ресурсами мифопоэтической психе. Юнг называл их коллективным бессознательным, известным среди первобытных народов как «мир духов». Мир духов пришел на помощь Деборе, посылая ей целительные сновидения, также ей помогла ее любовь к природе и творческая игра в куклы в детстве. В подростковом возрасте она много читала о традициях и легендах американских аборигенов и изучала религиозные практики индейцев хопи и навахо. Изучение традиций коренных жителей помогло ей создать свой собственный альтернативный мир, в котором поселилось ее «коренное» я, ощущавшее себя в этом мире свободно и как дома.
История Деборы показывает, что позитивная связь с нуминозным, архетипическим миром может иметь целительный эффект, когда чьей-то жизни угрожает другая, негативная сторона того же мира, базирующаяся в архетипической защитной структуре с царствующим в ней тираническим Дитом, с которой мы уже познакомились в главе 3. Как терапевт, я видел очень трогательную смелость Деборы и то, что она доверяла своей связи с жизнеутверждающей стороной нуминозного. Я убежден, что моя открытость и интерес к ее мистическому опыту и творческому использованию своего воображения сыграли не последнюю роль в успехе ее терапии. Перспектива благоприятного исхода в случае ранней травмы, такой, как у нее, неизмеримо усиливается, если между аналитическими партнерами разворачивается диалог, включающий «духовные» и «сакральные» темы, как это было у нас с Деборой. Психоаналитическое партнерство исцеляет не только потому, что порождает рассказы и интерпретации, рационализирующие человеческий опыт (один мир), но и потому, что оно расширяет человеческий опыт, привнося в него ощущение таинства (два мира).
И индивидуальная жизнь Деборы, и сказка братьев Гримм «Девушка-безручка» (Grimm, 1972), которую я буду использовать для амплификации, начинается с символического расчленения. В обоих случаях эта рана, связанная с ранней травмой, оставляет женщину изувеченной и борющейся со стыдом и отчуждением даймонического масштаба. В обоих случаях восстановление является медленным и мучительным процессом, но оно все-таки происходит, и постепенно возвращается радость, связанная с изначальным и когда-то утраченным состоянием целостности. Жизнь опять становится возможной, но в ней никак не избежать сильной боли и вмешательств – человеческих и «божественных». Постепенно два мира – духовная и материальная реальность – заново переплетаются, создавая «потенциальное пространство», в котором жизнь может заново «зацвести изнутри, благословенно». Сновидения часто выступают в роли одного из основных средств, при помощи которых осуществляется коммуникация и связь между двумя мирами, так же как любовь и искреннее уважение, живительным ручьем втекающие в потенциальное пространство, созданное аналитическими отношениями.
О включении сказок в аналитическую работу
Большая часть терапевтической работы в юнгианском анализе ориентирована на сновидения, открывающие связь между Эго и тем, что Гротштейн назвал «невыразимым субъектом бессознательного» (Grotstein, 2000: XV). Как писал Юнг, сказки – это коллективные сновидения человечества, поэтому хотя включение в описание клинического случая литературного жанра сказки может показаться странным, мудрость сказок может дать подсказку в терапии. В этой главе я рассматриваю сказки, чтобы привлечь внимание к тому, что с незапамятных времен человечество перерабатывало травмы и диссоциации с помощью символизации. И многие пациенты, такие как Дебора, находят свой путь к этим великим терапевтическим символическим системам задолго до того, как уже взрослыми приходят в анализ. Коллективные мифы и народные сказки активируют наши глубинные ресурсы и указывают путь к иному отношению к нашему опыту с опорой на мудрость тысячелетий. Они показывают, что можно рассматривать травму, так сказать, sub specie aeternus – с точки зрения вечности.
Ранее (Kalsched, 1996: 6) я уже говорил об обращении психологов к мифологии:
Читатели, не знакомые с юнгианским подходом, могут найти довольно странным, что в психологическом исследовании уделено такое большое внимание фольклору и мифологии, но мы должны помнить, что, как неоднократно указывал Юнг, мифология – это то место, где «располагалась» психе до того, как психология сделала ее объектом научного исследования. Привлекая внимание к параллелям между данными клинического психоанализа и религиозным образом мышления древности, мы хотим показать, что внутренние коллизии современных пациентов, страдающих от последствий травмы (а также тех из нас, кто пытается им помогать), ведут нас в более глубокие слои символической феноменологии человеческой души, которые не склонны признавать ни недавние психоаналитические дискуссии о травме, ни описание «диссоциативных расстройств». Понимание этих параллелей поможет далеко не каждому пациенту, но некоторым, несомненно, поможет – такой «бинокулярный» взгляд на психические и религиозные феномены может способствовать раскрытию более глубокого смысла их страданий, и это само по себе может оказать целительное действие. Неслучайно наша дисциплина называется «глубинной психологией», и для того, чтобы психология оставалась глубинной, она не должна упускать из виду жизнь человеческого духа, превратности которой (включая и темные ее проявления) нигде так полно не отражены, как в великих символических системах религий, мифов и фольклора. Таким образом, психология и религия, так сказать, разделяют общий интерес к динамическим процессам, происходящим внутри человеческой психики.
Угнетение тела разумом
Из современной литературы по травме хорошо известно, что диссоциация происходит в результате не только внешних событий. Поначалу диссоциативные реакции могут быть автоматическими и возникать в ответ на невыносимо болезненные события в жизни ребенка, но в дальнейшем действие диссоциации вызывается внутренними факторами или защитными силами, которые преследуют или делают священной бессознательную психическую жизнь человека, пережившего травму. Если бы не было этого внутреннего фактора, травма постепенно угасала бы. Но это не так. Внутренний «голос» или соматическая реакция активирует травматическое состояние я из прошлого, которое приносит с собой в сознание диссоциированное воспоминание. Это переживается так, как будто травматическое событие происходит сейчас, в настоящем, что сопровождается страхом и паникой. Вместе с этим активируется та же самая реакция симпатической нервной системы, которая сопровождала первоначальную травму в начале жизни. Воспоминания о ранней травматизации часто кодируются на соматическом или висцеральном уровне или в виде поведенческой реакции, а не относятся к эксплицитной памяти. Иногда пациенты говорят об ощущении вакуума или пустоты внутри, об ощущении своих тел как бы полыми, подобными раковине. Часто их напряжение и страх не выходят за границы телесной сферы – у таких пациентов часты жалобы на хронические проблемы со спиной, изматывающие менструальные спазмы, головные боли и мигрени; они страдают от анорексии, булимии – короче говоря, у них можно обнаружить весь спектр «психосоматических расстройств».
