– А я тебя сразу узнал, – сказал Жужигчин. – Здравствуй, парень. Вот и встретились. Думаешь, я забыл, каков вкус игл с твоего башмака? Пришла пора поквитаться… – Жужигчин хотел спрыгнуть вниз, но увидев, что Шооран сунул руку за пазуху, на всякий случай остался наверху. – Мотай отсюда! – крикнул он злобно. – Топай обратно, там тебя очень ждут!
Из-за частокола хитиновых колючек донесся хохот.
– Идем, – сказал Шооран Ай и, осторожно переставляя ноги, двинулся в обратный путь.
Они сумели второй раз пересечь тлеющий ад и выйти живыми, не попав на глаза беспечной страже добрых братьев. Хотя последние шаги Шооран делал через силу, едва выдерживая боль. Раскаленный нойт просачивался сквозь стоптанную подметку и разъедал ноги.
К вечеру они выбрались к сухой полосе и переночевали в развалинах разоренных каторжных мастерских. Там же прятались и следующий день. Шооран разодрал на части свой жанч и навертел на ноги чудовищного вида опорки. И речи не могло быть о том, чтобы пройти в них сколько-нибудь приличное расстояние даже просто по мокрому, не говоря уже о гиблых краях, но Шооран и не собирался совершать дальних походов. Он хотел всего-лишь пройти в свою страну, не взирая на жужигчинов, не желающих его туда пускать.
Ночью они перебрались ближе к проходу, к самой кромке мокрых оройхонов. Два года назад этот участок был высушен, но все же вдоль поребрика валялись кучи сора, а вдалеке нелепо торчал разбитый остов макальника. Подобные вещи уже не удивляли и не возмущали Шоорана. Разумеется, в нормальной стране все было бы давно убрано, на месте свалки рос хлеб или стояли палатки, но здесь не нормальная страна. Здесь все общее и, значит, некому убирать.
Ай сползала на мокрое, принесла чавги. Зарывшись в мусор они провели остаток дня, а когда начало темнеть, на мокрое ушел Шооран. Обрывки жанча плохо защищали и без того ошпаренные стопы ног, но все же Шооран вышел к далайну. Первый поставленный им оройхон уничтожал огненные болота в этой части мира, второй высушивал три оройхона разом, открывая широкую дорогу в страну изгоев.
На заставах по обе стороны границы тревожно ревели раковины, метались огни факелов. Две армии готовились отражать нападение. Спокоен оставался только Шооран. Окончив работу он вернулся за Ай. Та спала, свернувшись калачиком под иссохшим рыбьим панцирем, где Шооран оставил ее. Шооран осторожно поднял Ай, и она, не просыпаясь, выпростала из-под накинутого жанча руку и обхватила его за шею. Опорки свалились с ног Шоорана, он шагал по щиколотку в выступившей воде, бережно, словно младенца прижимая к груди маленькое бесполое существо, которое заменило ему жену, дочь, а пожалуй, и все человечество.
Попасть в страну изгоев мог ныне далеко не каждый, но внутри нравы были еще достаточно вольными. Если не бросать нескромного взора на чужое имущество, то всякий мог, не сходя с поребрика, шагать в любую сторону. А сухая полоса так и вовсе была открыта для всех желающих. Шооран и Ай легко добрались к своему оройхону – бывшему «своему», где прежде находилось поле Шоорана, и где остались немногие друзья.
Однако, на крошечном участке Маканого возились какие-то незнакомые люди. Шооран не стал ни о чем расспрашивать их и отправился к дому Койцога. Остановился у палатки, постучал по колышку. На стук появилась Тамгай. Мгновение она, не узнавая, смотрела на Шоорана, потом тихо охнула, произнесла: «Ты? Вернулся…» – и вдруг заплакала.
– Вернулся, – сказал Шооран. – А где Койцог?
Тамгай подняла покрасневшие глаза и движением, ставшим, верно, привычным за последнее время, указала в сторону далайна.
– Взорвался.
– Как?! – не понял Шооран. – Зачем? Он же не хотел больше заниматься этим поганым ремеслом!
– Так вышло, – произнесла Тамгай. – Он не хотел, а пришлось. Ты, наверное, не знаешь, ты уже ушел, а тут – указ. Границу держать нечем, сушильщиком быть никто не соглашается, вот совет и решил: с каждого поля – налог: три ямха высушенного харваха в год. Это вроде и немного, но где его взять? А он, – Тамгай запнулась, не решаясь назвать умершего по имени, – он умел, это все знали. И пошли к нам люди, все с детьми маленькими. В ногах валялись, плакали в голос, последнее отдавали. А он на малышей спокойно смотреть не мог, вот и согласился это зелье сушить. У Хооргона на службе он так не работал. Других выручил, а сам… – Тамгай, очевидно уже не замечая того, снова повела в сторону пальцем.
– Вот значит как… – сказал Шооран. – Ясно. Построили, значит, страну счастья… С земли вас, хотя бы, не гонят?
– Нет, у нас все-таки не царство вана, женщины тоже могут землю иметь, а за этот год у нас заплачено. До конца года нас никто не тронет.
На первое время Шооран и Ай остановились у вдовы сушильщика. Тамгай предложила Шоорану одежду, оставшуюся от Койцога, так что Шооран снова был полностью экипирован. Через пару дней, почувствовав себя сносно, Шооран отправился на промысел. Год назад, увеличивая страну изгоев, он создал узкий и довольно длинный выступ, который должен был мешать Ёроол-Гую. Там, на землях, отделенных от прочего мира двумя рядами мокрых оройхонов, вряд ли часто встречаются люди. Изгои, разбогатев, потеряли вкус к ходьбе по грязи. Шооран предупредил Ай, что вернется на следующий день, взял самую большую торбу и отправился в путь. За день он наскреб полную торбу харваха, а вечером и утром выстроил пару оройхонов, стремясь, по возможности, рассечь далайн на части и затруднить жизнь своему многорукому противнику.
Подходя к палатке Тамгай, Шооран услышал тихий стонущий скрип. Такие звуки издавала Ай, когда Шооран смазывал язвы на ее больных ногах жгучей настойкой из смолы туйвана. Шооран откинул полог, вошел. Ай лежала на животе, Тамгай влажной губкой протирала ей спину. На серой коже густо вздувались багровые, сочащиеся сукровицей рубцы.
– Что с ней? – быстро спросил Шооран.
– Плеть, – ответила Тамгай, не разгибаясь. – Ее поймали, когда она возвращалась с чавги, а сегодня день илбэча, простым людям выходить на мокрое нельзя.
– Тоже новый указ?.. – проскрипел Шооран.
– Новый. Оройхоны перестали рождаться, так Суварг объявил, что это оттого, что люди продолжают шататься по побережью, когда им заблагорассудится, и мешают илбэчу. С тех пор, пойманных на мокром в непоказанные дни, начали пороть.
– Чушь! – крикнул Шооран. – А если им встретится сам илбэч, они его тоже?
– Сказали, что илбэч предпочтет быть поротым, но живым, – пояснила Тамгай.
– Что они знают об илбэче?.. – гневно начал Шооран, но тут же поспешил поправиться: – О нем вообще ничего не известно кроме того, что он ходит один. Я чуть не всю жизнь провел на мокром, и, кто знает, может быть и илбэч сидел среди моих слушателей, но я не взялся бы ничего решать за строителя оройхона. А эти гады жирхоголовые… – Шооран не договорил и, присев на корточки принялся легонько гладить по волосам скулящую Ай.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
