Читаем без скачивания Избранные произведения - Осаму Дадзай

— Нет, — ответила служанка, и, оторопев, я чуть не выронил палочки. «Не может быть», — мне вдруг стало ужасно неловко.

Служанка отвела руки за спину и поправила пояс, затем рассказала следующее: когда-то в городе действительно была гейша по имени Нами, но слишком уж она доверяла мужчинам, все вокруг, начиная с хозяина гостиницы, ее обманывали, поэтому так получилось, что оставаться здесь она не могла и уехала на горячие источники в A., где, должно быть, и служит теперь.

— Вот оно что… Да, это похоже на Нами, — зачем-то продолжая притворяться, что знаком с ней, сказал я, а на душе у меня было черным-черно. Так я и вернулся ни с чем, как будто ездил в А. лишь затем, чтобы полюбоваться водопадом.

Но и тогда я не смог забыть Нами. Куда там, моя страсть возросла стократно. «Ах, как романтично: всеми обманутая… В этом есть что-то необычное. Я непременно, непременно должен отправиться на эти самые источники и сказать Нами все, что о ней думаю».

Прошло еще три года, я поступил в Токийский университет, стал встречаться с женщинами из дешевых ресторанчиков и баров, но Нами не забывал. Однажды во время летних каникул я возвращался на родину и, когда поезд остановился в A., вдруг решился и, встряхнувшись, как взлетающая птица, выпрыгнул из вагона.

К вечеру того дня я нашел Нами. Она оказалась толстой низкорослой бабищей, очень некрасивой. Насильно я вливал в себя сакэ, а когда наконец сильно захмелел, ко мне вернулись мои романтические настроения:

— Не приходилось ли тебе лет так около десяти назад приезжать верхом на лошади в деревеньку К.?

— Как же, приходилось, — равнодушно отозвалась она.

Я придвинулся ближе:

— Я видел, как ты танцевала «Деву-глицинию». Мне было тогда двенадцать. С тех пор я не могу забыть тебя. Разыскивал повсюду и вот через десять лет наконец нашел, — сказав это, я так растрогался, что едва не заплакал.

— Вот оно что… — все это, казалось, мало ее волновало. — Вы, значит, сынок Ц.-сана? — спросила она.

— Да, — чуть было не ответил я, но быть сыном богача не соответствовало моим романтическим настроениям, поэтому, отрекомендовавшись бедным студентом, далеким родственником Ц., я заявил, что все это пустяки, главное — что мне через десять лег удалось наконец осуществить свою мечту и найти ее. «Оставайся ночевать здесь, поговорим», — предложил я, но, увы, она не разделяла моих романтических желаний.

— Я грязная, — сказала она, отклоняя мое предложение. Я ее неправильно понял и очень расчувствовался. Затем придвинулся еще ближе и проговорил:

— Ах, о чем ты говоришь! Ведь и я уже не тот, что прежде. Душа моя изранена. Да и тебе, видно, пришлось перенести немало. Что говорить, мы оба изменились. Я тоже грязен. Но у меня нет ощущения, что мое темное прошлое окончательно сломило меня, — мой голос звенел от слез.

Но женщина так и не осталась тогда со мной. Скучной она в общем была особой. Я так и не понял, что заставило ее уйти. Иногда мне кажется, что она устыдилась своего падения.

С годами я стал осмотрительней, и теперь юношеская скоропалительность вызывает во мне досаду. Но я никогда не стыжусь этих воспоминаний. Мне даже симпатичен тот юноша, который — единственный раз в жизни, — не задумываясь, крикнул тогда во всеуслышание: «Я тоже грязен!» Да, я, конечно, идеалист. Смейтесь же, если можете еще смеяться.

Мой скромный фонарь

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Люди искусства — народ чрезвычайно неприспособленный к жизни. Мечется такой совершенно бессмысленно, отчаянно прижимая к груди птичью клетку. А отберешь у него клетку — умрет, стиснув зубы. Так что лучше не отнимать у них этих клеток без особой на то нужды.

Все думают только о том, как бы сделать свою жизнь лучше, светлее. Спокон веков шедевром принято считать произведение, которое окрыляет людей надеждой на лучшее будущее, дает им силу жить. И наши усилия всегда были направлены на то, чтобы создать такое произведение. А это ох как нелегко! И все же мы, доходя до крайнего предела, не оставляющего места для метаний из стороны в сторону, старались как только могли. И нам ничего не остается, как продолжать начатое. Все, что у нас есть, — ниспосланная Богом птичья клетка. И более ничего.

«Поближе к Государю» — вот тайное желание каждого японца. Стоит Государю молвить: «На гору Касаги», и мы, даже не будучи Фудзифуса или Суэфуса[76], рыдая, падаем ниц. Немеем, робея от безмерной радости и восторга. Все ясно и никаких сомнений. Но ведь и безгласный светлячок иногда может что-то сказать, разве не так?** Сказав же, наверняка жестоко о том пожалеет.

Однако в наши дни опасно и робкое молчание. Тому, кто молчит в замешательстве, придется потом жалеть более, чем кому-либо другому, ведь его тут же станут упрекать в отсутствии патриотизма. Все это просто ужасно. И я в свойственной мне манере возжигаю свой скромный фонарь — вношу свою малую лепту.

Эта история произошла восемь лет назад. Мы сидели с братом в его мрачной каморке на Канде, и он жестоко бранил меня. Это было вечером 23 декабря 1933 года. Весной мне полагалось закончить университет, но поскольку я ни разу не соизволил явиться на экзамены и не представил дипломной работы, никакой надежды на получение диплома у меня не было. Узнав об этом, брат призвал меня к себе на Канду, где снимал комнату, и устроил мне хорошую взбучку. Он был очень вспыльчив. И сразу же раздражался, если сидящий перед ним тупица — то есть я — позволял себе хоть малейшее движение. Поэтому я сидел, чинно сдвинув колени, а поскольку очаг был довольно от меня далеко, дрожал от холода. Это брату тоже не понравилось:

— Ты что, явился с докладом к министру, что ли? — недовольно проворчал он.

Так, излишнее смирение тоже не годится. Я постарался принять независимый вид, раздвинул колени, поднял голову и натянул на лицо подобие улыбки. Но это вызвало новый взрыв возмущения — да как ты смеешь так нагло себя вести! Поспешно сдвинув колени, я опустил глаза, и был тут же обруган за то, что не умею держаться с достоинством. Угодить ему было невозможно. Я совсем растерялся и сидел, боясь пошевелиться. А он все больше расходился.

Тут с улицы донесся смутный гул приближающейся толпы. Потом кто-то, громко стуча ногами, пробежал по коридору, послышались перешептывания и смешки служанок. Я перестал слушать нотации брата и навострил слух. Наконец мне удалось разобрать, о чем они шушукаются. И быстро подняв голову, я сказал брату:

— Шествие с фонарями.

Выражение его лица мигом изменилось. Тут толпа закричала «Ура!» да так громко, что в комнате чуть не рухнули перегородки.

23 декабря 1933 года родился Его Высочество Наследный принц. Вся страна ликовала по этому поводу, один только я не разделял всеобщей радости, а после полученной головомойки был печален вдвойне. Брат совершенно спокойно снял телефонную трубку и заказал машину. «Пронесло!» — вздохнул я.

Не глядя на меня, брат снял ватное кимоно и стал собираться. На лице его застыло серьезное, даже немного торжественное выражение.

— Поедем, посмотрим.

— Ну, если ты хочешь… — этот хитрец, младший брат, был рад-радехонек.

Смеркалось. Брат жадно, не отрываясь, разглядывал сквозь окно машины празднично украшенный город. Море государственных флагов. Что ж, мне хорошо понятна эта народная радость, долго сдерживаемая и внезапно прорвавшаяся. И в чем другом она может выразиться, если не в оглушительных криках «ура»?

— Замечательно! — пробормотал брат и глубоко вздохнул. Потом вдруг снял очки.

Тут я почувствовал, что меня мутит. В 1925 году, когда я учился в третьем классе средней школы, родился принц Тэра-мия. Учился я тогда неплохо, и брат был мною вполне доволен. По существу он был мне скорее отцом, чем братом, ведь отца мы лишились очень рано. Помню, что вскоре я вернулся домой на зимние каникулы, и мы обменивались с невесткой впечатлениями об этом столь знаменательном событии. Оказалось, что оба при известии о рождении принца испытали прежде всего безграничное — до слез — умиление. Когда раздались первые залпы праздничного салюта, я сидел в парикмахерской, и меня стригли. Я не сумел сдержать слез, отчего ужасно смутился. Она же была занята в тот момент шитьем, но, услышав залпы, отложила работу — ее душили слезы. Брат, сидя рядом, прислушивался к нашему разговору.

— А я вот не плакал, — гордо сказал он.

— Правда?

— Неужели?

Ни она, ни я просто не могли этому поверить.

— Да, не плакал, — повторил брат и засмеялся.

А сейчас он снял очки, чтобы вытереть глаза… Пересиливая подступающую тошноту, я отвернулся, сделав вид, будто ничего не замечаю.

Не доехав до Кёбаси, мы вышли из машины.

Гиндза была забита людьми. Все улыбались всем.

— Замечательно! Ничего большего Японии и не нужно! Замечательно! — не переставая повторял брат и сопровождал каждое свое слово энергичным кивком головы. Он совершенно забыл о том, что еще совсем недавно буквально кипел от гнева. А хитрый братец, у которого словно камень с души свалился, вприпрыжку поспешал за ним, не чуя под собою ног от радости.