Читаем без скачивания Избранные произведения - Осаму Дадзай

Перед зданием, где помещалось издательство газеты А., тоже толпились люди. Все вполголоса читали вспыхивающие на стене неоновые буквы. Мы тоже долго стояли, читая и перечитывая одни и те же бегущие строки.

Наконец брат сдвинулся с места, и мы пошли в маленькую закусочную на задворках Гиндзы. Он заказал сакэ и для меня.

— Прекрасно! Большего и желать нечего! — сказал он и, достав носовой платок, старательно вытер потное лицо.

В закусочной тоже было шумно. Подошел какой-то господин в визитке, настроение у него было весьма приподнятое.

— Господа, поздравляю, поздравляю всех! — сказал он.

Брат, улыбнувшись, поднялся ему навстречу. Господин сообщил, что, услышав весть о рождении Его Высочества, тут же надел визитку и отправился с благодарственными визитами.

— Не очень-то уместно с его стороны говорить о благодарственных визитах, — шепнул я брату, и он поперхнулся.

Подумать только, по всей стране, в самых глухих деревнях развеваются сегодня флаги, люди улыбаются друг другу, идут по улицам с фонарями, кричат «ура!»… Представив себе эту картину, я пришел в восторг от ее такой далекой и такой скромной красоты.

— Как говорится в Высочайшем указе… — громко начал все тот же господин в визитке.

— А ведь Высочайший указ-то еще не оглашен, — зашептал мне брат и захлебнулся счастливым смехом.

Выйдя из закусочной, мы отправились в другую и до поздней ночи шатались по улицам, забитым ликующими толпами. Процессии с фонарями катились по городу огненными волнами. Брат, не выдержав, стал вместе со всеми кричать «ура!». Никогда еще я не видел его таким возбужденным.

Боюсь, что в будущем мне вряд ли придется когда-нибудь услышать такие же Искренние, рвущиеся к синему небу крики радости и благодарности. Надеюсь, что все же, еще хоть раз… А пока надо терпеть, даже если никто вам этого и не скажет.

Сад неудач

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

(Перед моим домом — небольшой садик. Жена без всякого порядка засадила его всякой всячиной, с первого же взгляда ясно, что ее затея обречена на неудачу. Жалкие уродцы-растения тихонько перешептываются, а я быстро записываю их разговоры. Я действительно слышу их, не подумайте, что я подражаю этому французу Ренару, ничего подобного. Итак…)

— Ах, какой позор, все только расту да расту, никак не могу остановиться! Пора завязывать початки, а у меня нет сил, тужусь-тужусь, да ничего не выходит. Небось, все принимают меня за тростник… Я просто в отчаянии! Господин Помидор, позвольте слегка опереться на вас.

— Что-о? Что вы такое говорите? Разве вы не бамбук!

— Вы это серьезно?

— Ну, полно, полно, не надо так расстраиваться. Ну похудели немного, с кем не бывает, в такую жару это так естественно. Зато в вас столько изящества! Я слышал, как наш хозяин говорил, что вы напоминаете ему банановое дерево. Думаю, он к вам неравнодушен.

— Да он просто насмехается надо мной, а все потому, что у меня только листья с каждым днем становятся все длиннее и ничего более. Наш хозяин человек совершенно безответственный. Мне так жалко его жену! Она все хлопочет вокруг меня, бедняжка, а у меня все в рост уходит, я ничуть не толстею. А вы, господин Помидор, вроде все-таки готовитесь порадовать нас плодами.

— Хм, да, похоже на то… Я ведь из простых и готов приносить плоды, даже если за мной не ухаживают вовсе. Не презирайте меня за это, ладно? Хозяйка-то наша ко мне расположена. А плоды — это у меня вроде бицепсов. Посмотрите-ка, вот я поднатужусь, видите, как они вздуваются? Еще немного поднатужусь, и они покраснеют. Вот только что-то я совсем растрепался, хорошо бы подстричься.

— Я так одинок! Конечно, большой талант созревает поздно, и в своем будущем я уверен. Но как хочется поскорее вырасти, ну, хотя бы настолько, чтобы по моему стволу могли взбираться гусеницы! Что ж, проведу и этот день в думах о возвышенном. Никто ведь и не подозревает о том, к какому благородному роду я принадлежу!

— Что он там бормочет, этот малютка-орех? Вот нытик! Не исключено, что у него еще и дурные наклонности. Представляю себе, какие гадости он станет говорить, когда я расцвету.

Надо с ним поосторожнее. Ой, кто это меня щиплет за зад? Наверняка малютка-сосед! От горшка два вершка, а корень отрастил как у взрослого. «Думы о возвышенном» — ну и мерзавец! Лучше сделаю вид, будто ничего не замечаю. Сложу листья, будто сплю. Вот так… Конечно, пока у меня всего два листа, но увидите, какие красивые цветы у меня будут лет через пять!

— Будут или нет, пока об этом рано говорить. Нет, извините, я никакой не сорняк, я морковь. Правда, я что-то совсем не расту, какой была месяц назад, такой и осталась. Наверное, вообще никогда не вырасту. Уродина уродиной. Эй, кто-нибудь выдерните меня, сделайте милость. Просто кошмар! Ха-ха-ха! И смех какой-то дурацкий!

— Эта почва никуда не годится. Камень на камне, я не могу вытянуть свою белую ногу. К тому же она стала какая-то волосатая. Сделаю-ка вид, что я простой лопух. Откровенно говоря, мне все равно, что со мной будет.

— Я такой маленький, но, говорят, из меня может выйти целое одеяло. Интересно, правда ли это? Ужасно люблю подтрунивать над самим собой. Не презирайте меня, ладно?

— Да, вот так, значит, теперь сюда, потом сюда, вот за это уцепиться. Ничего себе стенка! Шею можно свернуть, обвиваясь вокруг нее. А все дело в том, что когда наш хозяин сооружал ее, он вдрызг разругался с женой. Жена его все пилила да пилила, и наконец этот дурак взялся за ум и принялся с серьезной миной на лице мастерить стенку. Только ничего хорошего у неумехи не вышло, и жена стала над ним смеяться, тогда он совсем рассвирепел, так что даже вспотел, и начал брюзжать, как всегда, делай, мол, сама, стенка для луффы — предмет роскоши, при нашем образе жизни мы не можем себе это позволить… Жена попробовала подойти с другой стороны и разжалобить его: «Ты, конечно, прав, но хотя бы стенку для луффы мы можем иметь. Так прекрасно, когда в бедном доме есть стенка для луффы, это просто как чудо. Ну, пожалуйста, я так давно о ней мечтаю, ты даже не представляешь, какая это для меня радость…» — нудила она, и хозяину пришлось снова взяться за дело. Он ведь немного подкаблучник, наш хозяин. К тому же он терпеть не может ссор. Да-а, теперь значит сюда, потом сюда и вот за это зацепиться… Дрянная стенка, ничего не скажешь. Как будто нарочно постарался сделать так, чтобы не за что было цепляться! Зачем тогда вообще она нужна? А может, просто я луффа-неудачница?

— В этом саду я, разумеется, королева. Ну, пусть я сейчас грязновата, да и листья какие-то тусклые, но ведь совсем недавно я была вся в цветах, их было больше десятка. Помню, как восхищались соседки: «Красота-то какая», а хозяин, услыхав, непременно сразу же выходил из дома и так неловко им кивал, что я просто не знала куда деваться от стыда. Не пойму, может, у него с головой не все в порядке? Вообще-то хозяин обо мне очень заботится, но все делает неправильно. Когда меня начинает мучить жажда и я опускаю листья, он, всполошившись, набрасывается с попреками на жену, а сам и пальцем не пошевелит. В довершение всего, он вдруг взял и ни с того ни с сего оборвал все самые лучшие мои бутоны, будто вдруг взбесился. Да еще и приговаривал при этом с совершенно серьезным видом: «Вот, теперь, может, как-нибудь…» Я только горько улыбалась. Что поделаешь, если у него с головой не все в порядке? Если бы он с такой жестокостью не оборвал мои бутоны, у меня было бы целых двадцать цветков! Но что теперь говорить? Я и так цвела из последних сил, потому так быстро и состарилась. Побыстрее бы умереть. Ой, а ты кто такой?

— Покорнейше прошу называть меня «драконий ус».

— А разве ты не Лук?

— Значит, я разоблачен? Позор на мою голову!

— Ну, зачем же ты так? Но какой ты тонкий!

— Да, позор на мою голову. Не пользоваться преимуществами своего местоположения… Ах, в другие времена… Впрочем, потерпевшему поражение полководцу не пристало болтать вздор. Прилягу вот здесь…

Стрелолист, на котором нет цветов

— Все живое умирает, таков закон. Расцветшее увядает. Интересно, я еще буду меняться?

Лиза

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Господин Сугано — художник, работающий в европейском стиле. Но, назвав его художником, я считаю своим долгом тут же оговориться, что живопись вовсе не является для него средством существования. Перед вами просто молодой человек, целые дни напролет размышляющий о том, как бы ему создать прекрасную картину. Пока, если я не ошибаюсь, ему не удалось продать ни одной своей работы, на выставки их тоже не берут. Но все это не трогает Сугано. Неудачи его не страшат. В его душе лишь ярче разгорается желание написать прекрасную картину, дни и ночи он грезит о ней. Живет он вдвоем с матерью. Нынешний их дом в Мусасино построен года три назад по проекту самого Сугано. При доме — роскошная мастерская. Пять лет назад умер его отец, и с тех пор мать во всем послушна сыну. Родина Сугано — Хоккайдо, город Саппоро; говорят, что ему принадлежит там приличный участок земли. Однако три года назад по его требованию госпожа Сугано, передав дела управляющим, продала фамильный дом и, переехав в Токио, стала вести хозяйство сына, сделавшись настоящей матерью художника. Сугано уже двадцать восемь лет, но мать балует его, как ребенка, даже смотреть неловко. Он по-детски капризен и эгоистичен. Дома — ужасный тиран, а стоит выйти за дверь — тут же сникает, становится безвольным и жалким.