— Это я.
— Магда? — выдохнул Джон.
— Джон, ты забыл меня.
— Я? Я никогда тебя не забывал.
— Джон, ты обманываешь, ты больше не помнишь ни меня, ни нашу дочь.
Джону стало невыносимо слышать этот голос. Ему сделалось больно, нестерпимая боль обожгла все его сознание.
— Я помню вас, Магда, я никогда не забывал.
— Раньше, Джон, ты вспоминал обо мне по ночам, а теперь нет. Я больше не слышу твоих мыслей, а слышишь ли ты мои?
Джон не знал, что ответить.
— Ты стал холодным, Джон.
Кински вновь ощутил прикосновение.
— Ты очень холодный, ты остываешь, ты превращаешься, Джон, в большой кусок льда, безразличный ко всему, кроме самого себя.
— А ты, Магда? Где ты, почему ты не показываешься?
Рука сделала легкое движение перед лицом Джона и закрыла ему глаза. И тут Джон ясно увидел: перед ним стояла женщина, ее волосы были опущены на лицо, и он не мог разобрать ее черт. На женщине не было ничего, и ее тело казалось смертельно бледным и светилось изнутри.
— Кто я? — спросила она из-под водопада волос.
— Ты — Магда, — сказал Джон.
Послышался нервный смех.
— Нет, ты не угадал.
— Ты — смерть.
— Нет, — вновь послышался смех. — Я — Магда, но ты — не Джон.
— А кто я?
— Подумай.
— Я — Джон Кински.
— Нет, неправда. Ты больше не Джон, Джон остался лежать на берегу океана возле горячего камня, похожего на череп буйвола, а ты — не Джон, точно так же, как я не Магда, — женщина откинула волосы с лица.
— Ты Стефани!
— Да, но это не мое лицо. Я его взяла в долг у твоей жены.
Женщина вновь провела ладонью перед лицом и мгновенно преобразилась: перед ним была Магда.
— Ты испугался? — засмеялась она. — Мы обе тебя любим, но от этого не легче ни мне, ни ей.
— Так легче мне, — сказал Джон, — я хочу, чтобы вы любили меня все время, а я буду любить вас.
— Так не бывает, — сказала Магда, — можно любить только кого-нибудь одного.
— Почему? Я люблю вас двоих.
— Нет, Джон, если любишь кого-то, то думаешь о нем, а думать о двух женщинах одновременно невозможно, согласись с этим.
— Что же мне тогда делать?
— Зачем? — спросила Магда.
— Что мне сделать, чтобы ты была спокойна и чтобы она была спокойна?
Магда молчала.
— Я должен умереть? — спросил Джон.
Женщина отрицательно покачала головой.
— Нет, это было бы слишком просто, Джон.
— Я должен жить?
Женщина вновь покачала головой.
— И это было бы слишком просто. Джон, ты решил, что твоя прежняя жизнь кончилась и ты начал новую. Но ты-то остался самим собой? В тебе присутствую я, дочь…
— Но теперь во мне есть Стефани — возразил Джон.
— Да, а через тебя и я вошла в нее. Неужели ты не понял, Джон, что Стефани — это тоже я?
— Но ты мертва, Магда.
Женщина вновь опустила на лицо волосы и протянула к Джону руки.
Он ощутил холод, идущий от ее ладоней и, как казалось Джону, громко закричал:
— Мама!..
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
— Пить виски с утра — скверная привычка. — Бывает и так: жил, жил человек да вдруг помер! — Билли обдумывает, как бы намазать Луизу на хлеб. — Если не считать разбитой машины и забинтованной головы, то со Стефани Харпер все в порядке. — Чаку начинает нравиться запах цветных девочек. — Даже суслику нельзя подолгу смотреть на движущиеся предметы. — Оружие в руках и мрачные мысли в голове.
— Мама!..
Его бескровные губы едва прошептали это слово. Оно прошелестело и сорвалось, сливаясь с шумом набегавшей волны.
— Какая я тебе мама? — громко, прямо в ухо Джону закричал хромой мужчина. — Парень, не надо было пить виски с утра. Не надо, это очень скверная привычка — напиваться спозаранку, тем более на таком солнце. Вот ты и отрубился. Наверное, ты начал еще вчера.
Хромой мужчина присел на корточки возле Джона и принялся трясти его за плечи:
— Очнись! Очнись! А то на этом солнце ты отдашь Богу душу.
— Душу… — повторил Джон Кински, — душу…
Он еще разговаривает! Напился и разговаривает! Во дает! — хромой огляделся по сторонам. — Эй, ребята! — громко закричал он, обращаясь к Чаку и Билли. — Это не ваш приятель так нализался?
Чак и Билли, перегнувшись через перила пристани, глянули на берег. Рядом с распростертым телом Джона Кински стоял вчерашний собутыльник Чака и звал их.
— Чего тебе? — закричал Чак.
— Да вот, ребята, может, это ваш приятель? С утра, наверное, перебрал виски, а сейчас помирает.
Чак посмотрел на Билли, тот глянул на Чака.
— Слушай, что с ним такое?
Чак пожал плечами.
— Может, действительно перебрал?
— Да нет, он не пил, я наблюдал за ним.
— Что тогда с ним могло случиться?
— Не знаю, может быть — солнечный удар, — сказал Билли.
Чак пробежал по гулкому настилу и, перепрыгнув через перила, заспешил к хромому и Джону Кински. Он стал на колени, взял руку Джона и нащупал пульс.
— Э-э, приятель, да ему совсем скверно, — он с тревогой глянул на хромого.
Тот развел руками, дескать, а я тут при чем — ваш приятель, вы его и забирайте.
— Да мы его не знаем, он из отеля. Слушай, давай посадим его.
Чак и хромой мужчина взяли Джона Кински под мышки и оттащили в тень под причал.
— Сбегай скорее в отель, позови доктора.
Хромой глянул на свою ногу.
— Ты сбегай, у тебя это получится быстрее.
Чак расстегнул пуговицы на рубахе Джона, подложил ему под голову ярко-красную кепку.
— Приятель! Приятель! — похлопал он Джона по щекам. — Очнись!
Джон слышал, как до него долетали мужские голоса, но что они говорили, он не понимал.
— Очнись! Очнись! — повторил Чак.
Билли остановился в двух шагах.
— Что с ним, Чак?
— Не знаю, наверное, прихватило сердце. У него едва прощупывается пульс.
Билли профессионально приложил два пальца к артерии на шее и глянул на свои часы.
— Ого! Да он почти мертвец, — спокойно констатировал Билли, — такое у нас было в тюрьме. Один мой приятель отрубился на прогулке, его сердце стучало точно так, как у этого.
Чак бросился к отелю. Он вбежал в широкую дверь и сразу же закричал:
— Где здесь врач? Где врач?
Портье поднялся со своего стула и испуганно глянул на Чака.
— Врач? Вторая комната по коридору.
— Срочно вызови «скорую»!
— А что такое? Что, ваш приятель сломал ногу? — портье попытался улыбнуться.
— Да нет, с моим приятелем все в порядке. Вашему постояльцу плохо.
