не менее, как-то так выходило, что некоторые способы далеко ушли в народ и были откуда-то известны совершенно всем.
Так, многие знают — некоторые и на своём опыте — что специи, перцы и некоторые травы отбивают нюх. Они не скрывают запах как таковой, но обжигают слизистые и мешают принюхиваться. Некоторые смеси могут даже нанести серьёзную травму, и от непрофессионального преследователя это может, действительно, помочь. Но в Лисьем Сыске используют специальные респираторы с какими-то особыми, страшно сложными фильтрами, так что любитель поострее всё-таки будет найден, — только не сразу и очень, очень сердитой лисой.
Ещё говорят, будто помогает текучая вода. Этот способ многие пробуют ещё детьми, когда, затея какую-нибудь шалость, сбегают от мам и пап через ручей. Жаркий летний полдень, ноги по лодыжку в ледяной воде, и ты шлёпаешь по ней против течения, пока не выбираешься на берег, чувствуя себя пьяным и свободным.
Увы, но эта свобода — условная: если тебе повезло родиться у какой-нибудь безносой лягушки, тогда, может быть, ты и потеряешься среди запахов прибрежных трав и склизких камней. Даже мой папа-медведь умел поднять запах с тронутых трав и потревоженного течения, вычленить из горячего воздуха, поймать среди бойких летних ветров. Что уж говорить о лисе! Да и даже если преследователь не одарён чутьём, или же времени прошло немало, — ничего не мешает ему обойти озеро кругом, пробежаться по течению вверх и вниз и найти то место, где ты вышел на берег, и запах твой остался густым и ясным.
Простые маскировочные амулеты действуют иначе: они создают что-то вроде невидимой плёнки, непроницаемого костюма из воздуха, который удерживает запах у самого тела. Те, что попроще, широко в ходу в Огице: здесь считается вежливым держать в узде звериное и не снюхиваться при встрече. Те, что посложнее, легко могут скрыть тебя в толпе и помочь смешаться с другими запахами. И всё равно, — такая защита не абсолютна: вот и Вердал нашёл Фетиру по ускользнувшим от неё запахам.
Мой артефакт — совсем другое дело.
В обычные дни я не очень стараюсь. Снимаю его на ночь, заряжаю по утрам, вешаю на маскировочную бусину окаменелого дерева что-то яркое, сильное: этого достаточно, чтобы мне самой не сносило запахом голову, а Арден слышал одни только неуверенные отголоски. Меня не узнать уже по этому запаху, но можно отыскать по его следу, если захочется.
Когда же мне действительно нужно, я могу сделать так, как сейчас: сбросить маскировочный запах и попросить ласку уйти глубже, забрать больше. Любому встречному двоедушнику я покажусь теперь странной, — тенью без запаха, призраком из-за грани, дурным видением. А лиса…
Что ж, посмотрим, получится ли запутать лису.
В тишине, прерываемой треском электрических ламп, скрежет бункерной двери показался громом. Я не могла видеть происходящего, но слышала лёгкий шелест, с которым лапы касались бетонного пола.
Из первой комнаты был всего один выход, а дальше небольшой коридор и сразу четыре двери. Там лисы крутились достаточно долго и даже, кажется, перефыркивались между собой. Время тянулось медленно-медленно, как тугая ириска, и мне очень хотелось выглянуть из укрытия, прокрасться к двери и подглядеть за озадаченными лисьими мордами. Пришлось обхватить себя руками покрепче и зажать рукой рот, чтобы не хихикнуть невовремя.
Лисы, кажется, определились: молодой крупными прыжками двинулся на звук воды, а лисица, шумно принюхиваясь и тяжело шлёпая лапами по полу, двинулась по следу. Иногда она, кажется, останавливалась и обходила по новой все двери, будто не уверенная в своём выборе.
Что-то грохнуло, и вода замолчала, — это лис, похоже, справился с вентилем. После этого стало совсем уж скучно: лисы неслышно двигались где-то вдали.
Гулко капала вода, — какой-то из кранов подтекал, и, несмотря на закрытый вентиль, тяжёлые капли падали в ржавую лужу. Жалобно булькал слив. Кто-то из лис, похоже, копал лапами брошенный непромокаемый плащ, пытаясь то ли вынюхать в нём что-то, то ли выместить на нём разочарование неудачной охотой. У меня отчаянно затекло плечо, а локоть кололо иголочками.
Наконец, охотники разошлись и принялись бродить по бункеру, вслушиваясь и принюхиваясь в попытках найти новый след. Молодой азартно заглядывал во все тёмные углы и что-то опрокинул на себя с оглушительным грохотом; лисица вела себя скромнее. Она прошла совсем рядом со мной, понюхала ящики, по-собачьи вывалив язык, — я старалась дышать тихо-тихо, — а потом едва слышно фыркнула и двинулась дальше.
— Достаточно, — велел мастер Ламба через динамик. — Выходите.
Лис визгливо, недовольно растяфкался, а его коллега чихнула.
Слезть с ящиков оказалось сложнее, чем залезть на них: расстояние между верхом штабеля и потолком было совсем небольшим, и я не могла там ни развернуться толком, ни нормально за что-то уцепиться, и из-за этого долго вслепую искала ногами опору. Ещё на свету оказалось, что я порядочно вымазалась в грязи: пыль там была уже не летучая, а маркая, липкая.
— Не дуйся, — шепнула я ласке.
Она просыпалась тяжело, с трудом, а туман вокруг неё клубился тёмным и раскачивал мир. Зверь казался будто бы пьяным, вялым и неуверенным. Услышав мой голос, он попытался вскочить на лапы, но те безвольно разъехались в стороны.
— Тссс, — проворковала я, почувствовав короткий укол вины.
«Я не просила об этом, — напомнила себе я, — я вообще не собиралась её ловить!»
Артефакт на груди нагрелся, потяжелел и неприятно оттягивал шею. Я украдкой потёрла косточки на груди, там, где смыкаются рёбра, проверяя: не осталось ли вдавленного следа?
Голова была несвежая, во рту — неприятный горький вкус, но кровь носом не пошла, и руки почти не дрожали. Хотелось содрать артефакт с себя, кинуть на самое дно чемодана, а лучше даже — со скалы в залив.
Что ж, если это
