— Что случилось? — спросил Лен. Он подошел к ней и заглянул через плечо.
Последняя строчка гласила:
ПРОДОЛЖЕНИЕ В ДРУГОЙ РАЗ
Мойра сжала маленькие, беспомощные кулачки. Мгновение спустя она отключила машинку.
— Что такое? — недоверчиво поинтересовался Лен. — Продолжение… О чем идет речь?
— Лео говорит, что роман ему надоел, — пробормотала Мойра. — Концовку он знает — так что художественно вещь закончена; а что по этому поводу думают остальные, значения не имеет. — Она помолчала. — Но Лео считает, что истинная правда в другом.
— В чем?
— У него их две. Первая — он не хочет заканчивать книгу, пока не убедится, что обладает полным контролем над тем, куда уходят деньги.
— Что ж, — отозвался Лен, проглатывая комок злости, — тут определенно есть смысл. Это его книга. Если ему нужны гарантии…
— Ты еще не знаешь другой причины.
— Ладно, говори.
— Он хочет проучить нас, чтобы мы никогда не забывали, кто у нас в семье главный… Лен, я страшно устала.
— Давай еще раз все обдумаем; должен же быть какой-то выход…. Он все еще говорит с тобой?
— Последние двадцать минут я ничего не чувствовала. По-моему, он спит.
Лен издал какой-то бессвязный возглас.
— Ну хорошо. Почему бы нам самим не написать последнюю главу — несколько страничек…
— Кому-кому?
— Ну, положим, мне это не по силам, но ведь ты уже немного писала — и получалось чертовски хорошо. Раз ты уверена, что все ключи к разгадке там есть… Или наймем профессионального писателя. Так частенько случается. Вот, последний роман Торна Смита…
— Брось.
— Пойми, роман продан. Если один писатель начал, другой может закончить.
— «Тайну Эдвина Друда» так никто и не закончил.
— Мойрочка, а ты не помнишь, когда нас стал беспокоить закон противоположностей?
— Мм?
— Закон противоположностей. Когда мы начали опасаться, что ребенок окажется мясником с головой интеллектуала?
— 0x!
Лен обернулся. Мойра стояла, положив одну руку на живот, а другую заложив за спину. Глаза у нее были как у гимнастки, которая решила поупражняться в низком поклоне, но сомневалась, что у нее получится.
— Что случилось? — спросил Лен.
— Болит в пояснице.
— Сильно?
— Нет…
— Живот тоже?
Она нахмурилась.
— Не будь идиотом. Я чувствую сжатие. Начинается…
— Сжа… но ведь ты сказала — в пояснице.
— А где, по-твоему, обычно начинаются родовые схватки?
Схватки продолжались с двадцатиминутными перерывами, а заказанное такси никак не прибывало. Мойра уже приготовилась. Лен старался подавать ей хороший пример, по мере сил сохраняя спокойствие. Он шагнул к настенному календарю, вскользь глянул в него и нарочито небрежно отвернулся.
— Я знаю, Лен — еще только пятнадцатое июля.
— А? Я ничего такого не говорил.
— Сядь — ты мне на нервы действуешь.
Лен пристроился на краешке стола, сложил руки — и тут же встал, чтобы выглянуть в окно. Возвращаясь на место, он бесцельно закружил вокруг стола, взял баночку чернил и потряс ее, проверяя, надежно ли завинчена крышка, затем споткнулся о мусорную корзину, подчеркнуто аккуратно поставил баночку на место и сел с видом «J’y suis, j’y reste»[1].
— Беспокоиться не о чем, — бодро заявил он. — Женщины испокон веков занимаются этой работой.
— Конечно.
— А зачем? — яростно вопросил Лен.
Мойра хихикнула, затем вздрогнула и застонала.
Когда Мойра расслабилась, Лен сунул в рот сигарету и закурил ее всего с двух попыток.
— А как себя чувствует Лео?
— Не говорит. — Она сосредоточилась. — По-моему, он не совсем проснулся. Странно.
— Я рад, что дело близится к концу, — объявил Лен.
— Я тоже, но…
— Послушай, — сказал Лен, энергично направляясь к ее креслу, — ведь раньше у нас все шло чудесно, правда? Временами приходилось туговато, но… ты же знаешь.
— Знаю.
— Так вот, меня не волнует, какие у него там супермозги — пусть только родится — понимаешь, к чему я веду? Пока Лео все время одерживал над нами верх только потому, что он мог нас достать, а мы его — нет. Если у него разум взрослого, он должен научиться вести себя соответственно. Все очень просто.
Мойра заколебалась.
— Но ты же не сможешь выпороть младенца.
— Нет, конечно, но есть множество других способов поставить его на место. Если он ведет себя хорошо, ему читают книжки. Вроде того.
— Верно, только… я тут вот о чем подумала. Помнишь, ты как-то сказал — предположим, он спит и видит сны… а что будет, когда он проснется?
— Ну да.
— Помнишь, мы читали — плод в матке получает кислорода в два раза меньше, чем новорожденный?
Лен озадаченно нахмурился.
— Забыл. Ну что ж, еще один талант Лео.
— Должно быть, он использует Кислород более эффективно… И если так, то что произойдет, когда он получит его вдвое больше?
Мойру, помимо других унижений, вымыли, выбрили и продезинфицировали — и теперь она могла видеть свое отражение в рефлекторе над большим родильным столом — образ яркий и чистый, как и все здесь — но слишком уж лучистый и плывущий, похожий на статую Ситы. Она понятия не имела, сколько там лежала — вероятно, из-за скополамина — но уже начала страшно уставать.
— Тужься, — ласково сказал врач, и прежде чем Мойра смогла ответить, боль нахлынула на нее, будто завывания сотен скрипок, и ей пришлось втянуть в себя звонкую прохладу веселящего газа. Когда маску отняли, Мойра выговорила:
— Я и так тужусь, — но врач уже ушел куда-то к другому концу ее тела и не слушал.
Во всяком случае, у нее оставался Лео.
— Как ты себя чувствуешь?
Ответ был путаным — из-за анестезии? — но Мойра и так отчетливо ощущала: темнота и давление, раздражение, закипающая сатанинская ярость… и что-то еще. Неуверенность? Опасение?
— Еще разок-другой — и порядок. Тужься.
Страх. Теперь точно. И отчаянная решимость.
— Доктор, он не хочет выходить!
— Бывает. Это кажется. Тужься покрепче, как можешь.
«Пусть он прекратит мутттттт слишком опасссссс прекратить мне плохххх прекратить я говорррр стоп».
— Что, Лео, что?
— Тужься.
Едва слышно, как из-под толщи воды: «Быстрее ненавижу скажи ему… герметичный инкубатор… одна десятая кислород девять десятых инертный газ… Скорее».
Боль и давление — все исчезло в одно мгновение.
Лео родился.
Врач держал его за пяточки — красного, окровавленного, пятнистого, волочащего за собой мягкую комковатую змею. Голос еще доносился — едва слышно — совсем издалека: «Слишком поздно. Все равно что смерть». Затем с примесью былого холодного высокомерия: «Теперь вы никогда не узнаете… кто убил Кира».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
