сидел на своем стуле с высокой спинкой, окруженный тарелками с засохшей сельдью — казалось, он не двигался с места, с тех пор, как Хорнрак покинул его, только снял отцовские латы. Оказалось, что все тело Святого Эльма обмотано какой-то грязной белой тканью — то ли льном, то ли фланелью, — словно у него болели все суставы. Он смотрел перед собой в никуда, вытянув свои длинные тощие ноги и сплетя их между собой так, словно они принадлежат кому-то другому. Лицо, вялое, словно нарисованное на мешке, исказило отчаяние. Он был раздавлен. Его инструменты, разбитые, валялись на полу — просто обломки, по большому счету бесполезные: изогнутые латунные трубки, вставленные одна в другую, сложные цветные линзы, похожие на растоптанные засахаренные анемоны. Карты были сорваны, под ними белела голая стена. Возможно, их вид стал для Баффина невыносим.
Хорнрак протер запотевшее, разбитое оконное стекло и посмотрел вниз.
— Зря вы с собой такое сотворили, — проговорил он.
Все впустую. Он кипел от злости… которая вдруг сменилась какой-то ледяной отстраненностью.
— Что тут стряслось?
Баффин не отвечал очень долго. Полдень снова предал его. Старый нож с энерголезвием, которым он пытался убить себя, лежал у него на коленях, вяло сплевывая искры: его энергия истощилась. Крови вытекло немного, она уже высохла и побурела. Казалось, Эльм Баффин не в состоянии пошевелить головой. Пауза затянулась. Не умер ли он? Хорнрак ждал, стараясь выровнять дыхание и все-таки понять, что случилось в порту.
— Какая разница? — пришел запоздалый ответ. И потом, после новой бесконечной паузы: — Недостроенная часть флота уничтожена. Теперь все бесполезно. Вирикониум больше никогда не станет нам помогать.
И Святой Эльм Баффин безмятежно рассмеялся.
— Остальные уплыли навстречу безумию и смерти. Туман окружает нас… разве вы не слышите? Это похоже на зов… Все пошло прахом.
И прикусил нижнюю губу.
— Боюсь головой двинуть, — пробормотал он, по-прежнему глядя перед собой и вертя в пальцах рукоятку бесполезного ножа. — Видите, что я сделал?
— Горло себе перерезал, — отозвался Хорнрак, дыша на стекло. — Но не слишком умело.
Протерев пальцем стекло, он разглядел черные постройки, спокон веку обрамляющие фьорд и похожие на жаб, рассевшихся на низких склонах. Справа вытянулся утес, такой же черный и украшенный на пятисотфутовой высоте ледяными фестонами. До недавнего времени гавань была скована льдом. Теперь его изломанные, развороченные погибшими кораблями пласты вошли в черные каналы, как обломки кораблекрушения. Ниже, вяло стекая по мощеным пандусам на причалы, колыхались гряды белых испарений. Местами этот ватный слой был достаточно глубок, чтобы скрыть верхние створки окон домов, между которыми он проползал, словно нехотя, влекомый промозглым неустойчивым ветром. В других местах он становился тоньше, там можно было разглядеть торсы и головы людей, которые, как показалось Хорнраку, направлялись с каким-то загадочным поручением. Ниже что-то продолжало шевелиться, но Хорнрак старался не обращать на это внимания. Выше, в зеленом небе, полыхало полярное сияние. Широкие красно-черные полотнища облаков словно пытались притвориться дымом и пламенем, что бушевало внизу, где люди в отчаянии носились по верфям, сжигая плоды своего многолетнего труда.
«Смерть» — это имя читалось в причудливых завитках на носах кораблей, «Смерть» — на пестрых кормовых досках и медных рындах, покрытых причудливыми узорами. «СМЕРТЬ» возвещали разрисованные паруса, и палубы, когда-то белоснежные, а теперь обугленные и вспучившиеся, давали достаточно жара, чтобы расплавить металлические мачты. Пепел кружился в воздухе, лились в море таинственные сверкающие сплавы — последний плод союза между Полднем и Закатом… чьи пути ныне, как известно, разошлись. Стекая в огонь, туман окрашивал его изумрудом и лазурью — и тут же с воем превращался в седой дым, похожий на пудру. Беспощадные восходящие потоки всасывали его и выдували над гибнущим кораблем облако, похожее на омерзительный шар. Вспыхивали и ломались рангоуты. Выбленки лопались, как струны гигантских скрипок. То там, то здесь кто-нибудь запутывался в силки веревок или попадал в ловушку среди опор сверкающего бушприта, и никто не слышал криков. В разгар этой жуткой феерии один из разрисованных парусов сорвался с рей, развернулся и взмыл вверх. В течение краткого мгновения пара огромных призрачных ящериц танцевала в воздухе!.. Лишь для того, чтобы с печальным шепотом опуститься обратно. Огонь пожирал их, они корчились среди дыма в поддельной боли под холодным, испуганным взглядом Святого Эльма Баффина.
— Во мне не было жизни, — прошептал Баффин. — Даже когда я был ребенком…
Хорнрак наклонился, почти коснувшись его холодных губ, чтобы услышать хоть что-то.
— Отец посоветовал мне: «Наблюдай море»…
— У меня тоже не было жизни, — отозвался Хорнрак.
Он заставил себя посмотреть в единственный уцелевший телескоп. Ничего не разглядеть…
В комнату влетел моряк.
— Баффин, они среди нас, в тумане!
Заметив Хорнрака, он в нерешительности остановился. В его голосе послышалась мольба:
— Баффин, остался только один корабль. Позволь взять тебя на борт!
— Он умер, — произнес Хорнрак, который как раз разглядел унылый серый горизонт, а на этом фоне — нечто, вращающееся в конце нити. — Что тут стряслось?
— Сегодня утром туман шел за нами по пятам и накрыл берег. Женщины, дети — все мертвы… — он уставился в спину Хорнраку.
— А, ваш старый недруг… Где этот твой корабль?
— На западе, позади остального флота. Так хотел Баффин.
Вертится, вертится…
— Возьмите меня с собой, — выпалил Хорнрак. — Вместо него.
Он отвернулся от телескопа и вышел. В пустой комнате над мертвым телом из воздуха на миг возникла фигура в дыхательной маске — и исчезла.
За время перехода от Эгдонских скал до ущелья к Эльстату Фальтору частично вернулся рассудок. Теперь он помнил, где и кем был — последнее, правда, лишь отчасти. Но как-то ночью, пока он спал, девушка обстригла ему волосы, оставив клочковатую щетину, и словно передала ему что-то от себя: ввалившиеся глаза и вечно удивленное выражение. Его кожа выглядела обесцвеченной, и лицо казалось бесплотным, как у святого. Они проводили вместе много времени, читая стихи, что составляли почти весь ее лексикон, упражнялись в бессвязных, бессмысленных диалогах, перебирали списки несуществующих городов, которые, кажется, и были ее «ключами к Прошлому». Фальтор учился тем способом, каким ребенок изгнанников изучает остатки своего наследия. Повтор, снова повтор… С каждым пересказом смысл меняется все сильнее и имеет всё меньше и меньше отношения к стране, которой этот ребенок никогда не видел — и так до неузнаваемости. Хорнрак пытался не обращать внимания на их открытые проявления нежности, их странные, почти бесстрастные соития, и скрывал смущение под маской обычного брюзжания.
Он обнаружил обоих в порту. Высокие, неуклюжие, закутанные в плащи, они стояли возле горящей
