верфи, словно испытывали неловкость при виде этой картины. Несмотря на жар и дым, они ждали Хорнрака именно там, где он их оставил. Пламя отражалось в их странных спокойных глазах. Позже, на палубе последнего уцелевшего корабля, который отчаливал от холодного берега, наблюдая, как матросы печально грузят якорь на шлюпку, сбрасывают его в море, а потом сматывают цепь, и судно медленно ползет вперед, Фальтор разговорился. Он был рассудителен, вежлив, прекрасно осознавал, что происходит… но каждое новое погружение в поток памяти уносило его все дальше от эпохи Заката. Он уже забыл, как грубо и высокомерно говорил со Святым Эльмом Баффином. И когда он спросил: «Почему умер корабел?», со стороны Хорнрака было жестокостью ответить:
— Вообще-то, перерезал себе глотку. Но умер он из-за вас.
Железное ущелье не пережило своего правителя. Меж домов уже плясал огонь: покидая свои жилища, моряки поджигали их. Пламя мерцало и за стеклами обветшалой оранжереи, парящей над городом.
Полоса черной воды между бортами корабля и причалом становилась все шире. Мимо проплывали заледеневшие утесы. Нелепые флаги и цветные лоскуты, что еще недавно реяли над оранжереей, вспыхивали один за другим… а еще выше, точно кровавый рассвет иной планеты, полыхали облака.
Что случилось с флотом Святого Эльма Баффина? Он был оснащен не лучшим образом. Эльм Баффин не слишком задумывался о том, как будет управлять своим творением. Большинство кораблей сразу заблудились в белесых водах, среди отравленных берегов, яростных течений и островов, что во множестве рассеяны вдоль изрезанного бухтами побережья Вирикониума, но не отмечены ни на одной карте. Отяжелевшие ото льда, который облепил палубы и снасти, они тихо перевернулись посреди холодного моря. Проливы, отделяющие Фенлен от Железного ущелья, на сотни миль затянуло туманами; они и стали главной причиной крушений. Корабли поодиночке пробивались сквозь пелену, окутанные сказочным саваном жемчужного света. Иней горел на выбленках и растяжках россыпью квасцов. Корабли сталкивались друг с другом. Бунты, пожары… Моряки взывали к тем, кто, подобно им самим, потерял надежду и умирал за перламутровой стеной тумана. Это было провальное предприятие — во всех смыслах этого слова. Туман пах гнилыми фруктами. Заслышав шум крыльев, люди прыгали за борт или перерезали себе глотки… и в свои последние мгновенья тупо созерцали вселенную, граненую, как глаз насекомого.
Уцелел лишь один корабль.
Представьте низкий темный берег. Он чуть заметно поднимается и уходит куда-то вдаль. Череда размытых окаменелых пляжей плавно сменяется унылой пустошью — самой обширной пустошью Вирикониума, похожей на заливной луг. Ничто не живет на этих берегах, кроме морских блюдец, водорослей, пахнущих йодом, да подозрительных крачек, которых легче услышать, чем увидеть, и которые выживают лишь потому, что воруют друг у друга яйца из гнезд. Во время охотничьего сезона сюда заплывает стайка уродливых тюленей. Отравленные реки пробиваются сюда с запада и из болот, лежащих на севере материка. Тысячи лет смолы и масла из выгребных ям, расположенных в его глубине, вяло сочатся сквозь породу и, проделав путь в тысячу миль, проступают на черной пемзе террас, окрашивая ее изумрудной зеленью, охрой, пурпуром.
Представьте себе океан — серовато-голубой, серовато-зелёный, тусклый, мрачный. Остывший, почти замерзающий, он из последних сил выполз на омерзительно шершавый берег. Сгустки минеральных пигментов, похожие на волосатые луковицы, застыли под водой, точно сорняки, растущие из ядовитого ила. О ветре нет и речи. Примерно в миле от берега, вдоль побережья, на юг катит вал тумана.
Представьте белый корабль — неуправляемый, с мачтами, кренящимися под тяжестью льда. Его палубы вздыбились, покоробились, они похожи на скомканную свинцовую фольгу. Рулевая рубка почернела от пламени, что не так давно проело дыру в его корпусе. Фигура, некогда украшавшая его нос, теперь висит на обрывках талей, ее получеловеческие формы уже трудно описать. Она отвернулась к корме и скособочилась, словно прислушивается к тому, что творится у правого борта. Молчаливый, этот корабль отдался во власть течения, что влечет его к пляжу, все быстрее и быстрее… пока он не врезается со стоном, как таран, в пятнистую пемзу шельфа. Корпус раскалывается, судно заносчиво вздергивает нос и начинает оседать. Несколько птиц взлетают с его рей. Чешуйки льда со скрипом осыпаются на палубу. Парус, наполовину развернувшись от толчка, показывает пустому берегу огромного перекошенного жука. Кажется, судно укладывается спать в мертвый ядовитый ил. Оно не хочет двигаться дальше, но волны настойчиво подталкивают его. Несколько минут спустя в холодном воздухе над разрушенной палубой медленно возникает нелепая фигура — грубо очерченный силуэт человека, тень, непонятно каким образом отброшенная на облако пара.
9
Объяснения старого авиатора
Зима в разгаре, и стужа стиснула Пастельный Город — холодная, как мысль.
Женщины Посюстороннего квартала весь день снуют туда-сюда, собирая щепу и все, что можно сунуть в печь. К полудню пустыри вычищены до голой земли. Наклоняясь и тут же выпрямляясь, женщины неровными рядами ходят среди унылых стеблей прошлогодней растительности, покрытых чешуйчатыми листьями; черные платки делают их похожими на грачей на картофельном поле. Они не щадят ни бузину, ни ежевику. Остаются одни пеньки — и те завтра выкопает чья-нибудь неугомонная мотыга, сжатая в костлявой руке. Сумерки приходят рано — на самом деле не приходят, а выползают из всех щелей. Тогда женщины на полчаса заполоняют соседние улицы, спеша со своими громоздкими вязанками по Микрофиш-авеню и рю Сепиль, по дороге Марджери Фрай и старому, выскобленному до блеска бульвару Сент-Этьен — на запад, туда, где их дожидаются старики; старики, чьи души, кажется, высушены холодом, как грецкие орехи. Теперь и те, и другие сидят у вонючих печурок, сжигая останки диких роз, чтобы приготовить капусту.
Капуста! Низкий Город благоухает этим изысканным лакомством всю зиму. Ею разит из каждого рта, от каждой куртки. Им пропиталось сукно во всех комнатах. Он поселился в кирпичной кладке каждой уборной, он копится в переулках, висит в безлюдных углах и сохраняет весь свой букет в ожидании того дня, когда сможет наконец проникнуть в Высокий Город. Этим вечером, подобно невидимой армии, он понемногу просачивается на бульвар Озман, где будит запертых в клетках кроликов на задних дворах пекарен и заставляет цепных собак поскуливать от волнения. Он растекается у подножия Альвиса, придавая запустению, царящему в обсерватории, новый, особый смысл… и в конце концов достигает высот Минне-Сабы, где собирается, чтобы начать тайную атаку на Высокие Носы. По дороге он не преминет заселить всевозможные странные щели… Например, затопит полузаброшенный рукав канала в Низах и как бы невзначай отравит своим тлетворным
