поразительная неспособность разработать адекватный обстановке и полученным задачам план действий, которую проявили в марте 1916 г., накануне и в ходе Нарочской операции, командиры корпусов и командующие группами 2-й армии Западного фронта (все как один закончившие академию Генерального штаба!) и их штабы. Так, командующий северной группой 2-й армии генерал от кавалерии М.М. Плешков и его штаб:
– наметив нанести главный удар правым флангом, резерв разместили за левым;
– атаку наметили на местности, не позволявшей эффективно действовать ни пехоте, ни артиллерии,
– разместив всю тяжелую артиллерию на участке одного из двух атакующих корпусов, не учли, что условия местности не позволят ей обработать цели на участке другого.
А командующий южной группой генерал от инфантерии П.С. Балуев и его штаб:
– поставили войскам «нарочито» сложные и запутанные задачи («что таит в себе возможности будущих неудач»),
– разработали излишне много вариантов действий после прорыва обороны противника (не учитывая, что противник все равно может создать своими действиями обстановку, при которой нельзя будет применить ни один из намеченных вариантов) и, наконец,
– поставили группе задачи, уводящие ее с направления, указанного ей командующим армией47.
Такая неясность и противоречивость плана действий, такие недостатки синтеза самым естественным образом вытекают из чрезмерного увлечения анализом (возможных действий противника, возможностей, которые представятся после прорыва обороны, и др.) – увлечения, заставляющего забыть даже о главной идее, которая должна быть положена в основу синтеза (директиве командарма-2). То же увлечение просматривается и в принятом в ходе операции командиром 27-го армейского корпуса генералом от инфантерии Д.В. Баланиным решении отойти ввиду отхода соседа справа. Способность к анализу (оголение правого фланга грозит фланговым ударом противника) и здесь явно перевесила способность к синтезу – не позволив Баланину использовать имевшиеся у него в резерве и способные парировать угрозу флангу корпуса четыре полка. (Предположить, что перед нами очередное проявление самого распространенного порока русского генералитета начала ХХ в. – слабодушия, склонности к перестраховке, боязни риска, – трудно, так как Баланин был одним из тех военных, которые ясно сознавали необходимость борьбы с этим злом. «Слабые, угодливые, колеблющиеся», писал он в 1911 г. в свой статье «Подготовка и выбор начальников», «должны уступить свое место сильным, правдивым, решительным»: «только при этих условиях наступит снова золотой век для нашей доблестной армии»48…)
Накладывавшийся на перевес аналитического мышления над синтетическим солидный теоретический багаж офицера Генерального штаба только убыстрял ту утрату «простоты мышления», ту потерю «способности понимать самые простые истины», которая постигла, например, и «перегруженных тактической подготовкой» австро-венгерских генералов49. Думается, именно поэтому Баланин (бывший академический преподаватель тактики), получив приказ выделить для поддержки наступающих войск одну из двух дивизий своего стоящего в резерве корпуса, выделил не ближайшую к фронту 45-ю пехотную, а стоявшую дальше 76-ю (в ходе предпринятого позднее расследования он так и не смог вразумительно объяснить, почему принял такое решение) …
Станет понятной и недостаточное владение командирами и штабами соединений и объединений техникой организации и управления боем (операцией) – отличавшее не только «предрепрессионную» РККА, но и русскую армию начала ХХ в.
«Передвижения русских войск, – отмечали в 1913 г. в германском Генеральном штабе, – совершаются, как и прежде, с чрезвычайной медлительностью. От русских командиров также нельзя ожидать быстрого использования благоприятного оперативного положения, как и быстрого и точного выполнения войсками приказанного маневра. Для этого слишком велики препятствия, возникающие всюду при отдаче, передаче и выполнении приказа»50. То же признавал уже в 1940-м и Н.Н. Головин: «Мы хромали в 1914 году в области высшего командования и в технике Службы Генерального штаба»51. Так, побывав 19 августа (1 сентября) 1914 г. в штабе 4-й армии Юго-Западного фронта, командир лейб-гвардии Гродненского гусарского полка полковник Головин «был поражен той суетливой примитивностью, с которой происходила оперативная работа. […] Мои ученики, удивленные полным несоответствием того, что им преподавалось с кафедры, с тем, как протекала работа в Штабе армии в действительности, засыпали меня недоуменными вопросами. […] Как правило без исключения, приказы из Штаба армии получались с таким запозданием, что выполнять их было нельзя; как правило, нас без толку «дергали», заставляя производить ненужные марши; в критические моменты мы оставались не только без указаний, но даже без ориентировки; это не мешало Штабу армии вмешиваться в подробности выполнения, которые всецело входили в круг обязанностей нашего начальника дивизии»52…
О том же писал в те дни в дневнике старший адъютант штаба 3-й Финляндской стрелковой бригады (входившей в 10-ю армию Северо-Западного фронта), Генерального штаба капитан А.И. Верховский: «[…] Наше маневрирование, не руководимое из штаба армии, носило хаотический характер. Никакой связи между частями, никакой ориентировки начальников о том, что происходит, и о целях действий. […]
Все, что мы, молодежь, учили о современной войне, все, что нам казалось азбучным, все было позабыто, все не исполнялось. Мы не знали, куда и зачем идем, откуда гремят артиллерийские выстрелы, кто и почему стреляет. Мы не знали, кто вправо и влево от нас, где нам получать наше продовольствие и снаряды. […]
Никто не знал, что и как делать. Взялись играть сложную симфонию войны, а знание техники позволяет играть только одну хроматическую гамму.
Но почему же командный состав не учили воевать? Ведь нас, маленьких офицеров Генерального штаба, всему этому в академии обучили. Ведь наши профессора, особенно молодые, говорили нам заранее все, что нужно делать на войне»53.
Действительно, можно списать недееспособность штаба 10-й армии на то лишь обстоятельство, что его работники заканчивали академию до 1910 г. и их – в отличие от выпускника 1911 года Верховского и других «маленьких офицеров Генерального штаба» – не учили тактике «прикладным» методом Н.Н. Головина и не обучали систематически технике штабной службы. Это, конечно, сказывалось тоже, однако тренировка штабов в ходе полевых поездок и маневров – основательность которой в последние перед 1914-м годы хорошо видна, например, из воспоминаний Б.М. Шапошникова – от описанной выше бестолковщины должна была бы все-таки гарантировать. (Полковник Б.Н. Сергеевский писал, что «штабная работа мирного времени не давала в этом отношении почти ничего»54, но он стал офицером Генерального штаба только летом 1914-го и до войны штабной работой почти не занимался). А вот если мы учтем естественно вытекающее из перевеса аналитического мышления над синтетическим недостаточное умение организовать свою и подчиненных работу (германские генштабисты в 1913 г. выделяли, в частности, свойственную русским «полную неспособность правильно определить и использовать время»55), то все встанет на свои места. «Мы, русские, в большинстве страдаем вообще недостатком организационных способностей», – признавал и тот же Сергеевский56…
Если же вернуться к «предрепрессионной» РККА, то, помимо необычайной живучести теоретического уклона в
