как-то опоздать на ученье, так он […] сам себя под арест посадил, целый день просидел не евши, в полной форме, с застегнутыми чешуйками [обшитым медными чешуйками подбородным ремнем строевого головного убора
. – А.С.], ей-богу»80.
Такими же казались русским людям николаевской эпохи и соплеменники этого капитана – прусские офицеры. «[…] Они, – вспоминал в конце 1880-х гг. видевший их в 1840-м в Берлине генерал от инфантерии Д.А. Милютин, – при всей своей смешной чопорности, натянутости, педантизме, отличались и тогда, по словам моих соотечественников, примерною добросовестностью в службе и основательною подготовкою к своему ремеслу. В этом отношении сравнение их с нашими молодыми офицерами, к сожалению, было не в нашу пользу»81. Характерно, что стремление быть постоянно собранным и пунктуально выполнять все мелочные требования службы русскому капитану Милютину – хоть он и сам служил в армии, в которой культивировались прежде всего исполнительность и педантизм! – показались лишь «смешной чопорностью» и «натянутостью». Впрочем, эти внешние собранность и дисциплинированность были столь впечатляющи, что казались нарочитыми и смешными даже Генриху Гейне – хоть и еврею по крови, но выросшему все-таки среди немцев и принадлежавшему к немецкой культуре.
Смертельно тупой, педантичный народ!
Прямой, как прежде, угол,
Во всех движеньях, и подлая спесь
В недвижном лице этих пугал.
Шагают, ни дать ни взять манекен,
Муштра у них на славу!
Иль проглотили палку они,
Что их обучала уставу? —
передавал он (как всегда, ерничая и издеваясь над всем, что связано с государством) свои впечатления от вновь увиденных им в 1843 г., после двенадцатилетнего пребывания во Франции, прусских офицеров82. Эта внешняя дисциплинированность проявлялась даже в Первой и Второй мировых войнах, когда кадровое германское офицерство было сильно разбавлено представителями штатских профессий. Оказавшемуся в 1918 г. под немецкой оккупацией во Пскове В.А. Каверину запомнились «прямые, с откинутыми плечами» офицеры; такие же воспоминания остались и у живших осенью 1941-го в оккупированном вермахтом Киеве Н. Павловой и А.В. Кузнецова: «стройные офицеры» «ходили четко, чеканя шаг, с высоко поднятой головой»83…
Неудивительно, что, с точки зрения немецких, русские офицеры начала ХХ в. были вообще недисциплинированными. В составленной в 1913 г. докладной записке германского Генерального штаба так прямо и указывалось, что «у них нет чувства долга и ответственности»: «необходим постоянный контроль старших начальников всюду и во всем, чтобы не допустить всяческого рода служебных недостатков»84…
И в России и за рубежом часто указывали и на присущую русским безынициативность. Так, только что упомянутая записка ставила «боязнь ответственности, отсутствие инициативы» в один ряд с такими «недостатками русского народа», как «нежелание заниматься всякой методической работой» и «недостаточное чувство долга» (и отмечала, что русский солдат «неповоротлив, несамостоятелен и негибок умственно», что русский офицер «вял физически и умственно, несамостоятелен и беспомощен при внезапных событиях», что «командованию в бою свойственно» «ожидание приказов» и «стремление действовать по схеме»). Автор книги «Русский народ» (1911 г.) англичанин М. Бэринг писал о боязни ответственности и робости поведения русских, Н.О. Лосский – о «пассивности русского человека» (вытекающей из той же досады на несовершенство земной жизни, что и лень); В.Е. Флуг тоже считал «пассивность и умственную апатию» «недостатком, свойственным массе русского народа»85…
Рискнем, однако, утверждать, что выводить отсюда безынициативность комсостава «предрепрессионной» РККА было бы все же ошибкой. Ведь тот же Флуг замечал, что накануне 1914 г. среди разных категорий русского офицерства этот недостаток проявлялся отнюдь не в равной степени. Констатируя, что «в массе» «офицерский состав мирного времени» «не обладал, по крайней мере, в главном роде войск [то есть в пехоте. – А.С.]» инициативой и предприимчивостью, он уточнял, что «у молодежи, младших офицеров, начальников команд разведчиков и пр.» эти качества «встречались чаще», «между ротными командирами» – «реже», а «между батальонными» – «в виде исключения»86. Уже одно это указывает на то, что безынициативность «массы» офицерства зависела как минимум не только от врожденных качеств русского этноса. А наблюдение, сделанное в 1908 г. Генерального штаба полковником Д.П. Парским, заставляет усомниться и во врожденности русской безынициативности. «[…] Каждый живший в деревне и наблюдавший крестьянских детей, – писал Парский, – обращал, вероятно, внимание на их необыкновенную сметливость, шустрость и резвость по сравнению с городскими и вообще более интеллигентными однолетками; к юношескому возрасту эта разница часто усугубляется еще тем, что деревенский парень в 12–14 л. нередко исполняет уже отдельную и ответственную работу, тогда как интеллигентный его сверстник только недавно сел на школьную скамью. Поэтому, если в будущем, благодаря образованию и привилегированному положению [выделено мной. – А.С.] последний явится, в общем, более подготовленным в смысле проявлений инициативы и самостоятельности, то, по крайней мере до 20—25-летнего возраста, примерно, крестьянин вряд ли уступит ему в этом отношении»87.
На то, что безынициативность не является врожденным качеством русских, указывает и история Кавказской войны 1817–1864 гг. Общее место в воспоминаниях и научных трудах ее участников – подчеркивание присущей солдатам Отдельного Кавказского корпуса инициативности. «Солдат инстинктивно узнавал мысль своего начальника, сам работал головой, он рассуждал, соображал, применялся к местности в данный момент и делал выводы о причинах удачи или неудачи в известной стычке с горцами»88. И это развитие самостоятельности шло естественным образом (под влиянием жизни среди постоянных тревог, непрерывной борьбы с отчаянно храбрым и дерзким противником). А вот дисциплину в мелочах – действительно отсутствующую в национальном характере – в русских солдатах приходилось буквально выковывать, затрачивая огромные усилия89…
Во всяком случае, наблюдения В.Е. Флуга, Д.П. Парского и участников Кавказской войны позволяют заключить, что недостаток у русских и советских военных инициативности обуславливался не русской ментальностью (независимо от того, присуща ей безынициативность или нет), а другими факторами.
В случае с русскими солдатами и офицерами XIX – начала ХХ в. это условия службы. Для солдат – существовавший тогда в армии «строевой режим» (который, по словам того же Парского, «являлся безусловно гнетущим и удушливым в смысле выработки и воспитания инициативы и самостоятельности: произвол, грубость обращения, излишество словесной муштры, влекущие за собой какое-то одеревенение солдата и приниженность его личности и звания, создают такую обстановку, в которой не могут культивироваться эти качества»90), а также (как отмечали, например, кавказские ветераны Р.А. Фадеев и А.П. Кульгачев91) привитие солдату строгой дисциплины. Привить ее русскому человеку удавалось, только совершенно отбив у него привычку к самостоятельным действиям: вытаскивали голову – но увязал хвост. (Другое дело Кавказ, где даже при Николае I «солдатский быт был свободнее, развязнее»92; не зря как в
