губы, приклеила пару нитей у края раны и принялась спешно залатывать ее, сплетая плоть и паутину в одно целое.
— Так держать, — отозвался кот. И Ева вздрогнула от неожиданности.
Но он был прав, останавливаться, закрыв жалкую сквозную царапину, было рано. И Ева продолжила. Убрала растрепанные волосы, выбившиеся из кошкиной прически, растянула паутину, чтобы поддержать сломанное львиное ухо, но кот ее остановил.
— Иди сюда, иначе все это бессмысленно, — позвал он. И Ева обернулась. Кот трепетно промакивал рассечение на кошкином бедре, сосредоточенно выискивая другие раны, угрожающие жизни Химари. — Ты же зашиваешь их, а не просто сверху плетешь? — поинтересовался он, подпуская неуклюжую Еву ближе.
— Да. Шью, — кивнула паучонок, касаясь пальцами самого края раны на кошкином бедре. Почувствовала, как паутина проникает в плоть, сливаясь в одно целое, и начала плести.
Он поддерживал ладонями края плоти, соединяя их вместе, а Ева латала, подтягивая нити потуже, попрочнее. Кровь пульсировала прямо под пальцами, била, слабея с каждым ударом.
Когда работа была закончена, а рана от бедра до колена была плотно затянута в паутину, Ева почувствовала, как покалывает пальцы. Резерв паутины на день кончился, все остальное организм станет высасывать из себя сам.
— А вот с этим я не знаю, что делать, — тихо прошептал кот, осторожно отворачивая порванный край кимоно на боку кошки. Огромная рана зияла гнойной чернотой, Еве показалось, что это внутренности ползут наружу. Оно пульсировало, кровь толчками стекала на полосатое полотно.
— Зашить? — просипела Ева, но не выдавила и звука, голос пропал.
— Она уже не так живуча, как раньше. И, я боюсь, — начал он, щурясь на трескучее пламя. Вынул нож Люции и протер о колено, — что она умрет окончательно. А я уже не смогу исправить это.
Ева не видела его лица, только смотрела, как он купает клинок в рыжем пламени, нагревая лезвие. Смотрела, как завороженная, и не могла поверить, что он может говорить об этом так легко. Как так? И почему так просто? Так спокойно? И что значит — не смогу снова исправить?
— И вы оставите ее умирать? — хрипло отозвалась Ева.
— Нет. Я снова буду ее спасать. Но не уверен, что смогу, — и он кивнул Люции. — Держи ее. Крепко держи, не бойся сделать больно. Она может очнуться. Я надеюсь на твое бессердечие, — отчеканил он каждое слово, удовлетворенно разглядывая идеально наточенное лезвие.
Но Люция стояла перед ним на коленях, склонив голову, и держала в ладонях россыпь маленьких запаянных пузырьков с оттисками крыльев.
— Это антибиотики. Все, что у меня есть, — высыпала их дрожащими руками ему на колени и резко поднялась.
Он криво усмехнулся, перебрал их пальцами.
— Драгоценный дар. Надеюсь, сработает, — кивнул, обернул один из пузырьков краем темного кимоно и надломил, крепко сжал в кулаке. — Ева, укрой Химари и готовься. Люция, держи.
Фурия едва не растянулась на кошке, придавив ее ноги, укрытые шатром, к земле и сведя раненные руки вместе. Кошка даже не дрогнула, все еще не приходя в себя.
— Пожалуйста, живи, — горько прошептала Люция.
Кот промокнул Химариным кимоно рану и крепко стиснул нож в руке. Ева торопливо плела сеть, прикидывая, хватит ли ей размаха пальцев. Выходило почти впритык, но кот еще раз макнул клинок в пламя и принялся управляться с раной. Он разрезал ее сильнее, стал скрупулезно рассматривать в свете огня и ковырять, вытаскивая забившуюся грязь. Ева поняла, это все из-за нее, кошка ведь животом кинулась на край гейзера. Кот принялся поправлять пульсирующую и сочащуюся кровью плоть, искоса поглядывая на лицо кошки. Так и не очнулась, даже не дернулась, только гримаса боли так и осталась на ее лице. Кот высыпал содержимое пузырька в рану, ножом аккуратно распределил, хмыкнул и, разбив еще один, высыпал и его.
— Шей. Туго, — пробурчал Еве, убирая руки.
Паучонок приложила ледяные ладони к животу и спине кошки, паутина натянулась. Не хватало. Но Ева все равно полностью вплела ее в кошкин бок и принялась за самые края, дополнив паутину вширь. Оставалось за малым, свести края плоти вместе, Ева намотала на палец ведущую нить паутины.
— Там крови много, я не могу оставить всю там, ведь ей хуже станет, — прошептала она, мостясь на выступающих тазобедренных костях кошки.
— Нужно что-то впитывающее и чистое, — кот поморщился, бегло выискивая хоть что-то подходящее рядом.
— Я поняла, исправлю, — Ева кивнула, облизнув потрескавшиеся губы. Во рту становилось сухо, но нельзя было даже цепляться за мысль, что паутина пьет ее соки, медленно убивая. Не сейчас.
Ева отогнула край паутины, чувствуя, как уже слившаяся плоть холодеет под пальцами. Наспех сплела бесформенный ком и вложила его в рану, распределив пальцами по всей ее длине. Кровь не била, даже не пульсировала. Ева сглотнула. Мертвая?
Кот будто услышал ее мысли — прильнул полосатым ухом к груди кошки, зажмурился.
— Дышит.
Ева выдохнула и продолжила. Накрыла паутиной, оставив снаружи кончик полотна внутри, укрепила ее, зацепила по-новой.
— Держите ее, — осторожно позвала, грея пальцы дыханием. Кот положил руки рядом с краями раны. И Ева потянула за нить паутины, собирая под ней плоть край к краю, кот помогал, подтягивая посильнее, но очень аккуратно, словно боялся навредить.
— Сухожилие зашить сможешь? — бросил он, убирая руки и поднимая острый нож Люции.
— Смогу, если подержите, — Ева кивнула. Нет, она никогда в жизни этого не делала, но ведь могла же. Научится. Справится. Спасет милую кошку. Ей так хотелось в это верить.
— Я подержу, — отозвалась Люция, отпуская Химари.
Ева кивнула. И пока кот возился со сломанной ключицей Химари, они управились с голенью кошки, задетое сухожилие поддалось с одиннадцатой попытки, и то после того, как Люция разрезала рану нагретым ножом сильнее.
Плечо кошки было залатать еще проще, ухо решили оставить сломанным.
Пока кот скрупулезно возился иглами в ране от алебарды на плече Химари, Люция растирала спиртом ледяные подушечки кошкиных лап и посильнее кутала их в полах шатра. Ева осматривала Химари, тонкими пальцами тщательно прощупывая каждый сантиметр бледного тела. Даже осмелилась разбинтовать кошкину грудь и проверить ребра.
Как же было стыдно. Ведь это из-за нее кошка с наливающимися синяками и рваными ранами лежала полумертвая в лесу. Ведь можно было этого избежать! Ева хотела думать, что это можно было предотвратить, но боялась узнать наверняка. Паутина безошибочно скажет, должно ли это было быть в кошкиной жизни или нет. Но что, если должно? Что, если она обязана была пожертвовать собой? Что, если она должна была умереть, а их жалкие потуги продлят ее мучения, от силы, на пару дней?
