ноженьки плохо держат?
Сразу видно, парень разбитной, записной весельчак и балагур.
– Я контуженный, – сказал я, старательно пошатнувшись. – Немец бросал бомбы, взрывной волной шибануло… Дня два бреду, как в тумане, путается в мозгах все… Где я?
– На планете Земля, браток, – сказал ефрейтор, лыбясь. Я заметил, что у него одного верхняя пуговица гимнастерки не застегнута, не по-уставному. – Туда попал, куда хотел? Сам, часом, не с Марса будешь? Одежда у тебя странноватая какая-то, и каблуки на женские смахивают… Как там оно? У вас, говорят, классная девчонка живет, по имени Аэлита. Что про нее слышно, замуж не вышла?
Востроглаз парень, мигом подметил странность в одежде и каблуках сапог…
Не было никакой охоты точить с ним лясы, и я, отыскав взглядом старшину, спросил:
– Где я? В голове все перепуталось…
Глядя на меня пытливо, со вполне уместной сейчас подозрительностью, он сказал:
– Если прикинуть, сколько километров до райцентра…
И назвал райцентр – я там не бывал, но название это знал. Что ж, все не так плохо: от деревни Оксаны я переместился километров на шестьдесят на восток, был между Оршей и Смоленском, ближе к Орше, дальше, соответственно, от Смоленска.
– Как тебе такие координаты, браток? – встрял ефрейтор. – А фотки Аэлиты в купальничке у тебя с собой нету?
– Не болтай, Ланжерон, – приказным тоном сказал старшина. – И пуговичку застегни, а то опять наряд вне очереди схлопочешь. Лучше… – Он сделал многозначительный жест подбородком в мою сторону.
Застегнув пуговицу, Ланжерон (явно одессит, судя по прозвищу) проворчал едва слышно:
– Я как та красотка, от нарядов вне очереди не бегаю…
Подошел, пытливо присмотрелся ко мне, охлопал бока, штанины, бесцеремонно залез в накладные карманы – откуда, разумеется, ничего не извлек, кроме табака и трубки. Передал скудную добычу старшине. Тот повертел трубку, развязал кисет, старательно поворошил табак двумя пальцами, ничего постороннего там не найдя, вернул все мне, сказал, словно бы ни к кому не обращаясь:
– Значит, документов никаких…
– Пропали и документы, и форма, – сказал я. – Когда выходил из окружения. Так уж не повезло… Я старший лейтенант погранвойск. Служил у полковника Мелентьева, может, слышали? Здешний округ, четвертая комендатура…
– Не слышал, – сказал старшина спокойно. – Мы вообще-то из соседнего погранкорпуса, только второй день здесь… И что теперь?
– Отправьте меня в ближайший штаб погранвойск, – твердо сказал я. – Набегался от немцев, воевать пора… Фронт далеко?
– И не так чтобы далеко, и не так чтобы близко… – уклончиво сказал старшина. – Ну что же, через часок сменимся, в штаб и отправим, коли уж есть такое желание… Вон там можно посидеть, возле машины – пеньки очень даже удобные. Никуда не отходить, а то придется, как предписывает устав в отношении подозрительных личностей…
И окинул меня требовательным, воистину старшинским взглядом. Направляясь к машине, к указанным пенькам, я подумал, что мужик, безусловно, хваткий: ни разу не обратился ко мне ни на «ты», ни на «вы»… Присел на пенек – а на соседнем, в паре шагов, поместился пограничник.
– Спичек не найдется, боец? Кончились мои…
Он протянул коробок, и моментально определился мой статус в глазах старшины, несомненно, ревностного служаки: не задержанный, не подконвойный, коему не разрешается разговаривать с охраной и которому спичек, безусловно, не дадут. Всего-навсего «подозрительное лицо» – это легче…
На пеньке, будто тот леший, я просидел около часа. За это время пограничники не выцепили из потока беженцев ни единого человека – не нашлось там подозрительных личностей, кроме моей скромной персоны. Потом приехала еще одна полуторка с комотдом в кабине и четырьмя пограничниками в кузове. Комотд тихо поговорил о чем-то со старшиной, явно и я был упомянут – он покосился с любопытством в мою сторону. Потом приехавшие направились к тому месту, где до этого стояли люди старшины, а те пошли к машине. Старшина, сказав что-то ефрейтору, сел в кабину, а Ланжерон сделал широкий жест:
– Прошу в карету! Ездил в кузове, марсианин?
Пропустив это мимо ушей, я запрыгнул в кузов первым. Полуторка выехала на дорогу и помчалась на восток, обгоняв беженцев там, где удавалось. Ланжерон, как я и ожидал, не смог удержать язык за зубами:
– Так как насчет Аэлиты, марсианин? Вышла замуж или меня дожидается, орла бравого?
– Где ж ей было тебя дождаться, если ты столько лет не писал, – не удержался я от ответной шпильки. – Вот и вышла замуж, у нее уж семеро по лавкам. Мужик серьезный, не то что некоторые трепачи…
Видя, что коса нашла на камень, пограничники сдержанно фыркнули, а Ланжерон, смешавшись, проворчал:
– Убил ты меня в самое сердце, марсианин. Вообще не больно-то и хотелось, девушек на свете немерено…
И больше с подначками не лез, ехали в молчании. Идущих навстречу войск становилось все больше, мы миновали уже не роту, а не менее чем два стрелковых батальона полного состава, проехали две упряжки с орудиями, прогрохотала даже одинокая «тридцатьчетверка» – но все равно это ничуть не походило на развертывание тех самых главных сил, подхода которых все ждали, и военные, и гражданские. И я решился спросить:
– Ребята, что-нибудь слышно про главные силы? Что и где?
Лица у всех были злые, все молчали, потом только Ланжерон, ни на кого не глядя, бросил:
– Где… – и непристойной рифмой уточнил. Скверно, подумал я. Пограничники – люди информированные, если уж и они угрюмо молчат… Будь иначе, они даже подозрительной личности разъяснили бы обстановку с неприкрытой радостью…
Минут через пятнадцать мы въехали в райцентр, небольшой, главным образом деревянный городок сельского облика. Попетляли по незнакомым улицам, и машина остановилась у двухэтажного домика с часовым у входа (петлицы пехотные) и зеленой вывеской, где под красной пятиконечной звездой с серпом и молотом значилось: «3-е управление НКО СССР».
Старшина, сказав что-то часовому, ушел в дом. Я ничуть не удивился, что меня привезли именно сюда, – следовало ожидать. Третье управление – это военная контрразведка, особые отделы, в этом году переданные в Наркомат обороны. Все как я и рассчитывал – кто еще будет заниматься человеком, назвавшим себя командиром-пограничником?
Отсутствовал старшина минут пять. Появился в сопровождении хмурого старшего лейтенанта и рядового с винтовкой. Как поется в старой песне, и повели его, болезного… Меня то есть. Руки, что было ожидаемо, велели держать за спиной. Я и держал.
Когда вели через главный вход, я успел глянуть на настенные часы – пятнадцать сорок восемь. Привели, конечно же, в полуподвал, в небольшую камеру – видно было, что они тут обустроились давно, быть может, еще до передачи их ведомства в НКО. Две прикрепленных
