к стенам деревянных койки – это все-таки была не тюрьма, так что койки утром не поднимали. Никакого сокамерника – то ли у них было мало постояльцев, то ли собирались держать меня в одиночестве.
Вот тут уж обыскали со всем тщанием, велели раздеться догола, стать раком и раздвинуть ягодицы – ну, стандартная процедура, мало ли что у задержанного может быть там запрятано. Другое дело, никогда не думал, что однажды самому придется ей подвергнуться.
Унесли не только сапоги (что понятно, следовало проверить, не зашито ли что-то интересное в голенищах, не спрятано ли под подошвой), но и всю одежду, что выглядело довольно нестандартно. Ну, вполне возможно, у особистов были свои регламенты на этот счет, не такие, как у нас. Трубку и кисет, разумеется, тоже забрали. Взамен – вот же благородные люди! – принесли сменку: многократно стиранное и штопаное обмундирование рядового с выцветшими петлицами без эмблем и знаков различия, ботинки, какие носят с обмотками (обмоток не дали, и шнурки вынуты), и, наконец, паршивенькие хлопчатобумажные носки с прохудившимися пятками. Зеркала, разумеется, не было, но я и так знал, облачившись в это старье (хорошо хоть, стираное), что выгляжу как босяк. На гауптвахте (пару раз сиживал в курсантские годы, плох тот курсант, что не был на губе), по крайней мере, не заставляли переодеваться в старье. Ну да в чужой монастырь со своим уставом не ходят…
На допрос в этот день не вызывали вообще. То ли у них была запарка и на мелюзгу вроде меня не хотели отвлекаться, то ли, не исключено, хотели потерзать неизвестностью. В этом случае они крупно просчитались: терзаться неизвестностью я вовсе не собирался, хорошо представлял процедуру, через которую мне непременно придется пройти, немцами не завербован, а о путешествии в другой мир упоминать не стоит…
Ужин, надо отдать им должное, принесли – и не баланду, по красноармейской норме. А потом и «постельные принадлежности», именно так, в кавычках: тощий, как блин, матрац, такая же подушка, продранное в паре мест кусачее одеяло из жесткой шерсти неизвестного животного, какое, надо полагать, водится только в питомниках особых отделов.
Самое интересное, что дрых я как суслик. Я и прежде бессонницей не страдал, а теперь, видимо, сказалось нешуточное напряжение последних двух дней, проведенных в мире Грайта и Алатиэль отнюдь не в праздности…
Утром принесли ломоть черного хлеба, крохотный кусочек сахара и жестяную кружку с жиденьким чаем. А потом повели на допрос. Тут и началась карусель…
Допрашивал меня старший лейтенант Шушарин, персонаж примечательной наружности: верзила с пудовыми кулаками и физиономией, какая могла бы напугать самого лихого неандертальца (это он представился Шушариным, не предъявив никаких документов, так что мог оказаться хоть Сидоровым, хоть Худайбердыевым). С самого начала дал понять, что относится ко мне с нескрываемым отвращением: сам дымил как паровоз, но мне, вопреки расхожим штампам, ни разу не предложил, обращался исключительно на «ты», пялился на меня зло, не говорил, а скорее лаял. Сначала я, как он велел, подробно рассказал, кто я такой, что за училище заканчивал, где служил, как получилось, что в тот день угодил утром в самое пекло. Что интересно, записывал он мои показания быстро, сноровисто и, как я разглядел, красивым, хоть и не каллиграфическим почерком, – хотя выглядел и держался так, будто грамоте был еле-еле обучен. Тогда-то у меня и зародились подозрения, что его внутренняя сущность, ум и характер не имеют ничего общего с маской похмельного питекантропа. Очень быстро подозрения подтвердились, но не будем забегать вперед…
Я рассказал, как пришлось несколько дней прослужить в штабе пограничного округа в Минске, как меня определили в группу, вывозившую документы, как группа напоролась на немецкие танки. Шушарин грохнул кулачищем по столу, на котором стволом в мою сторону лежал наган (с пустым барабаном, как я сразу определил), и рявкнул:
– Вот теперь проясняется! Там тебя немцы и взяли за шиворот! Иначе почему ты один от группы остался, выбрался сюда? Вербанули, ясен пень!
Я постарался сохранить хладнокровие и не вестись на первую же подначку. Вообще-то еще не факт, что из группы добрался до наших я один… Стараясь говорить как можно более спокойно, я ответил:
– А доказательства моей измены у вас есть?
– Будут, – зловеще пообещал Шушарин. – Или вообще было иначе. Ты, сучий потрох, на немцев работал еще до войны. И когда стало известно, что будут вывозить документы, пошел к связному, а у того была рация!
– Во-первых, после того, как я узнал, что меня отправляют с группой, я полтора часа, до отъезда, не покидал здания, у меня при себе не было никаких вещей, так что и собирать в дорогу было нечего, – сказал я. – Не мог бы пойти ни к какому связному. А во-вторых… Не устроите ли очную ставку с этим связным?
– Я тебе устрою! – рявкнул он. – Я тебе так устрою, что будешь сломанными ручонками выбитые зубки собирать. Война идет, никто с тобой, изменником Родины, цацкаться не будет! Ты не волнуйся, ножки тебе не поломаю, – чтобы до стенки собственными ножками доковылял. Ну, ври дальше!
Я рассказал, как прибился к тем красноармейцам из разных частей, как до того лишился всех документов из-за того дерганого старлея, как меня бросили те двое хозяйственных мужичков и я снова шагал лесами-перелесками в одиночку.
– Гладко придумал! – захохотал Шушарин. – По фамилиям никого не запомнил, только в лицо. А и знал бы фамилии, где этих людей искать? Поднатаскали тебя немцы брехать убедительно… Бреши дальше, чего уж!
Я рассказал, как вышел в деревню, где стоял брошенный бронеавтомобиль, как встретил местную учительницу Оксану.
– Значит, тебя и в Глембовичи заносило?
– В какие еще Глембовичи?
– Деревня так называется, – сообщил Шушарин. – Судя по твоему описанию, это точно Глембовичи. Я до войны в этих местах долго служил, тот район знаю, бывал и в Жулянах, и в Глембовичах…
– Названия деревни, так уж сложилось, мне никто не сказал, – ответил я чистую правду. – Может, вы и учительницу знаете, если там бывали? Не так уж много в тех местах учителей…
– Не твое собачье дело, кого я знаю, а кого нет! Значит, учителка, молодая, симпатичная и одинокая… Если ты вообще в Глембовичах был. Врать можешь как угодно, знаешь ведь, что не пошлем мы для проверки людей через линию фронта. Мелкая ты персона, мы таких по дюжине в день стреляем… Молодая учителка, говоришь? Разложил ее, поди, поганец, со всем усердием? И утром на прощаньице палку кинул? По роже видно, что кинул, сытым котом
