Читаем без скачивания Свет в окне - Елена Катишонок

Во вторник ездила смотреть одну квартиру, где все подходило: не жилплощадь, а любовь с первого взгляда. Хоть сейчас переезжай, если вторая сторона согласится.

Вторая сторона представляла собой разведенную пару. В бюро по обмену Ольге сказали, что существует два стандартных варианта: смерть одного из супругов или развод. Подумала: а велика ли разница?

Хозяйка квартиры, брюнетка лет сорока с чуть раскосыми глазами, в глухом шерстяном, несмотря на теплый день, свитере и длинной юбке, непрерывно курила. На двери одной комнаты блестел новенький английский замок. «Это моя, – пояснила хозяйка, – проходите. Окна на улицу, теневая сторона. Летом особенно хорошо». За окном цвел клен. С четвертого этажа было хорошо видно афишную тумбу на углу, кафе напротив и стеклянную витрину рыбного магазина. Вдоль тротуара стояли клены.

Женщина закурила новую сигарету и распахнула дверь во вторую комнату: «Я извиняюсь за свинарник, это мой бывший муж развел». Мебели почти не было, одна раскладушка у стены, неровно прикрытая одеялом. Ольга старалась не смотреть на «свинарник», но приходилось обходить белье, валявшееся прямо на полу, мятые газеты, монетки, обрывки веревок. Под окном лежали пустые пивные бутылки и скрученные в клубок носки. Рядом с раскладушкой примостилась тумбочка; на тумбочке лежал карманный фонарик и высилась стопка журналов «Наука и жизнь». Хозяйка привычно описывала, как, должно быть, делала для многих, кто приходил смотреть квартиру: «Одно окно на улицу, другое во двор. Эта дверь вообще-то во вторую комнату, там у меня шкаф стоит. Куд-да?! – яростно крикнула она, повернувшись к двери. – Не видишь – люди? Подождешь».

В проеме появился и тут же отпрянул маленький сутулый человек в криво застегнутом плаще. «Ходит… – процедила женщина сквозь зубы, – тень папы Гамлета, чтоб ему… Кухня – здесь, – почти выкрикнула, – да вы проходите, проходите». Остановилась у подоконника, закурила. Подняла светло-карие глаза, и такая боль была в этих глазах, в напряженном лице с запавшими щеками, что просто посмотреть в сторону Ольга не сумела. Взгляды встретились. Женщина покачала головой:

– Скорей бы уж разъехаться. Нет больше сил, верите? Пьешь – пей, но дай нам жить!

– У вас дети?

– Дочка, семь лет. Живет у моих родителей: не хочу, чтоб она видела своего отца скотиной.

Ленечка регулярно видел своего отца скотиной. Мать никогда это не смущало.

У нас никогда так не будет. Никогда.

Марина (так звали хозяйку) приехала на следующий день. Никакого предубеждения против деревянного дома у нее не было. Печку топить она умеет («у моих родителей печное отопление»). Трудно было понять, действительно ли ей нравится Олежкина квартира или затянувшийся обмен довел ее до отчаяния.

Согласилась выпить кофе («курить у вас можно?»), в то же время обводя кухню прицельным взглядом.

– Здесь всегда так тихо?

Ольга кивнула:

– До шума один квартал, если надоест тишина. Там и трамвай, и троллейбус. А тут неподалеку озеро.

Шумно ввалился Олег: «Оль, а Оль!..». Кивнул гостье, чмокнул Ольгу в щеку. Марина погасила сигарету и встала.

Договорились, что после ремонта она посмотрит вторую квартиру. Ольга заикнулась было о муже, которому та квартира предназначалась, но Марина жестко бросила: «Перетопчется. Нам с дочкой жить, а ему пить. Это можно делать где угодно, нет?» Ольга представила раскладушку в отремонтированной квартире, мятые тряпки на полу и стоящего на пороге человека. На стенке, которую приведет в порядок интеллигентный Володя, через некоторое время снова проступит двугорбое пятно. Обратит ли на него внимание новый хозяин или, нетерпеливо открывая бутылку (пробка летит в угол), будет сосредоточен только на ее содержимом? Она слишком хорошо помнила трясущиеся красные руки, взгляд, направленный на бутылку, только на нее, родимую, и на стакан, и видела мысленно чужого человека, наливающего водку, черта ли ему в пятне на стенке?..

Жить – и пить.

Жить – или пить.

Когда-нибудь… Может быть, когда ремонт и обмен останутся позади, когда не надо будет появляться в том доме и даже на той улице – может быть, тогда квартира с пятном ее отпустит. Об этом можно было мечтать, как Ольга начала уже мечтать о понравившейся квартире.

К Олегу подступиться было нелегко. Программа не шла: то ли статистика подвела, то ли виновата была машина, регулярно сбоившая. Все же квартиру посмотрел, одобрил – и помчался в вычислительный центр: дали машинное время.

Стоит один раз найти рубль, и потом все время смотришь под ноги. Позавчера Ольга нашла не рубль даже, а пятерку, и с тех пор шныряла глазами по тротуару, как только оказывалась на улице.

На работе выяснилось, что ее искал шеф, и она послушно направилась к двери с табличкой «Заведующий лабораторией геологоразведки».

Вид у шефа был какой-то нерабочий: расстегнутый пиджак, узел галстука ослаблен. Улыбается, как именинник:

– А, Ольга! Вы, говорят, английский сдали; поздравляю! – И протянул толстый новенький журнал, продолжая говорить: – Смотрите: как раз по вашей теме, тэсэзэть, а мне для статьи срочно нужно.

Шеф учил немецкий, как почти все довоенное поколение. Начал быстро листать упругие, как новые деньги, страницы.

– Я вам задачу минимизирую. – Улыбнулся заговорщицки, весело поблескивая лысиной. – Весь перевод не пишите, сделайте выжимку. Тэсэзэть, подробный реферат. Ну да вы поняли.

Все так же улыбаясь, предложил пойти в научно-техническую библиотеку, «если нужно».

Рядом с библиотекой находился горисполком, от которого зависело, быть или не быть обмену.

– Конечно, нужно, – сказала ответственным голосом отличницы, убрала тяжелый журнал в сумку и пошла к лифту, пока не передумал.

Интересно, что шеф навесит после философии?..

По дороге не нашла никаких денежных знаков, зато быстро получила нужную справку, а на лестнице встретила… Томку!

Нахлынуло все сразу: радость, тепло, растерянность. А Томка бросилась ее тормошить, роняя бессмысленные восклицания, и потащила на улицу: «Пошли в кафе посидим, я твою рожу сто лет не видела!».

Пошли, выбрали столик – было малолюдно – и уселись.

– Иванова, ты совсем не изменилась. А мои любимые булочки стали меньше. Или мне кажется?

Это мы стали больше, подумала Ольга.

Томка взяла с тарелки плетеную булочку и пытливо спросила:

– Чем она полита?

– Свечкой, – ответила Ольга.

– Сама ты свечкой, – Томка осторожно лизнула край белой глазури, – не порти мне аппетит. Это самое вкусное, – добавила, жуя, – вот попробуй.

Томке трудно было испортить аппетит – как сейчас, так и раньше, тем более что булочки были точь-в-точь такими же, как те, что они покупали в школьном буфете.

– Слушай, Иванова… Кстати, ты ведь уже не Иванова, да?

– Иванова, Иванова.

– А кольцо? Разве ты не замужем?

Сама Томка собиралась разводиться со вторым мужем. Говорила охотно и вспомнила свою первую любовь.

– Знаешь, Олька, мы такие были дураки с Гошкой. Я сейчас думаю: нафига развелись? Ведь жили, как… как голуби.

Откусила булочку, вздохнула:

– Жили бы себе и жили. Кто мешал, спрашивается?

8

Действительно, кто мешал?

Томкина первая любовь оказалась упрямой, как она сама, и привела, не без скандала, к замужеству. На свадьбе оба комплекта родителей испепеляли друг друга враждебными взглядами. Одноклассников почти не было – все готовились к вступительным экзаменам. Олька торчала в ЗАГСе все положенное время, но на торжество пойти отказалась: на следующий день надо было сдавать математику.

Гоше-молодожену нужно было на следующий день сдавать профилирующий предмет, который он и сдал. Сдал благополучно и все остальное, но получил двойку по сочинению.

Томка никуда не поступала – была счастлива, что «Гошка по-настоящему муж, понимаешь, Олька?».

Скоро, впрочем, она рыдала в голос, как будто Гошу забривали не на два года, а на двадцать пять лет, как в царское время. Конечно, хорошо так рассуждать, когда не молодого мужа провожаешь, а на первом курсе учишься. Все Олькино время поглощал университет, как Томкино время поглощала любовь, из-за чего они и в школе-то в последний год отдалились друг от друга.

Той же осенью Ольга встретила подругу в парке, по пути в университетскую библиотеку.

– Томчик!

Как она была хороша, с оживленным круглым лицом, русые волосы распущены по плечам, серые глаза… Глаза были растерянными. «Ты что, Томчик?» Та улыбнулась такой же растерянной улыбкой, но бесшабашно ответила: «Вот хожу, кадров клею».

Пошутила, конечно.

Другие, может, так и делают, но не Томка, влюбленная в своего Гошу с седьмого, если не раньше, класса. Томка не могла никого кадрить.

Так получилось, что Томкино замужество и Олькин университет разнесли их в стороны. От встречи в парке осталось недоумение и смутный непокой, однако Томке она не позвонила. Почему? Не настолько ведь загружена была, чтобы не найти нескольких минут для звонка; дело не в этом. Просто что-то поменялось. То ли обе они выросли из дружбы, как из школьной формы, то ли дружба сейчас была не ко времени, как лыжи в июле. В самом деле, какая дружба может быть между молодой замужней женщиной – дамой – и «синим чулком»? К тому же сессия надвигалась – первая, непривычная; потом начался новый семестр. Олька как была, так и оставалась «синим чулком»: щуплая, без косметики, в битловке и юбке вместо прежней школьной формы. Иванова считалась в группе «своим парнем» и влюбляла себя в геологию по уважительной причине: побоялась конкурса в мединститут. Вычитала где-то: «Если я не могу жить, как мне нравится, то пусть мне нравится, как я живу».