Читаем без скачивания Свет в окне - Елена Катишонок

Совет был бы хорош, если бы отношения матери с соседями по квартире не ограничивались короткими приветствиями на кухне и в коридоре. Такой барьер обособленности Лариса установила с самого начала и делала вид, что не замечает любые попытки соседей пойти на сближение. Ответная реакция колебалась от «не больно-то и хотелось» до «провались ты пропадом», однако если выказывалась, то не высказывалась.

В конце концов, решил он, буду каждый вечер звонить, с Подмосковьем связь нормальная. «Поезжай, конечно, – мать была совершенно спокойна, – отдохни от меня. Ничего страшного за неделю не случится. В магазин тоже могу сама ходить, мне докторша гулять велела». Сколько Карлушка помнил, это было ее любимое присловье: «ничего страшного». Было еще одно: «большое дело, подумаешь», если что-то «страшное», то есть достаточно серьезное, происходило.

«Ничего страшного», если кто-то есть поблизости, а кому позвонит мать, при ее-то замкнутости, тем более что во всем городе нет ни одной родной души? С тех пор как она вышла на пенсию… А кстати, как звали ту тетку – волосы пучком, серьги с красными камешками, она с матерью в оранжерее работала? Анна Яновна, вот с кем нужно связаться! Мать с нею видится – по крайней мере, раньше виделась.

– Верно, давно ее не видела, – Лариса оживилась. – Прямо сейчас и позвоню.

Телефонный разговор ее озадачил и встревожил, потому что с Анной Яновной поговорить не удалось. Трубку взяла соседка и зачастила раздраженно:

– Так чего ж вы звоните, когда нету ей тут, уж скока время не живет, а все звонют.

С немалым трудом упросила Лариса позвать к телефону сына Анны Яновны. Сына тоже не оказалось дома, но, к счастью, подошла невестка, заговорила быстро и громко, но не с Ларисой, а с инициативной соседкой:

– Не ваше дело разоряться и трендеть, если не вам звонят, ваше дело к телефону позвать, сколько раз я вам по-хорошему говорила, алло! Алло, вам кого?

Низкий голос звучал заинтригованно, с паузами; женщина говорила с Ларисой вежливо, но от вопросов удержалась: просто назвала новый телефон свекрови и адрес. Нет, не обмен; гораздо интересней. Послышался короткий смешок.

Лариса поблагодарила и попрощалась. Ясно было одно: сын с невесткой и дочкой остались в коммуналке, в то время как… Господи, мы же недавно разговаривали, перед Новым годом! Или это было… Неужели это была прошлая зима и прошлый Новый год?

Анна Яновна жила совсем рядом с Карлом, в соседнем с цветочным магазином доме. Она очень обрадовалась Ларисиному звонку, но, как всегда бывает при долгом перерыве в общении, в разговоре часто повисали неуклюжие паузы, а потом обе начинали говорить одновременно. Условились, что Анна Яновна зайдет на следующей неделе.

Собраться можно было от силы за час, а самолет рано утром. Карл извлек из утробы раскладного дивана сумку: Лиза в свое время привезла из Германии. Почти невесомая, из какого-то прочного материала, с уймой карманов, сумка эта в командировках была незаменима. Белье, носки… Черт, всегда нечетное количество. Рубашки надо гладить. Хорошо бы позвонить Анне Яновне, что меня не будет. И позвонил бы еще вчера, но остановила малодушная мысль: она станет расспрашивать, из самых добрых побуждений. Утюг; где утюг? Кажется, в ванной. Свитер… Нет, свитер не нужен, в самолете хватит пиджака, а у них там теплее, чем здесь. Все лекарства у матери на тумбочке: от давления, от сердца и снотворное. Записную книжку – в боковой кармашек, вместе с журналом.

Утюг и вправду нашелся в ванной. Не забыть бритву-пасту-щетку-расческу, но – завтра; с утюгом в руках вернулся в комнату. Спортивный костюм – на дно, его помять не страшно. Никаких спортивных амбиций у Карла не было, но нужно же во что-то переодеться в гостинице. Серые брюки. Паспорт, билет. Техдокументация; командировка. Да, утюг-то включить не мешало бы… Сколько рубашек нужно на неделю? Допустим, хватит трех, на всякий пожарный. Билет и паспорт – в пиджак, остальные бумаги в сумку, во внутренний карман. Пиджак не этот, а серый в елочку; вон он, на стуле. И с серыми брюками сочетается.

Он снял со спинки стула пиджак и уложил во внутренний карман документы. Так; бумажник, сигареты, спички. Проверить боковые карманы; что это, пустая пачка? Карл озадаченно сдвинул брови, сунул руку и вытащил… стопку библиотечных карточек.

О черт, это же тогда… Портфель отдал, а про карточки забыл, забыл начисто!

На одной стороне была напечатана библиографическая информация; вторая была заполнена четким почерком: обрывки фраз с обилием кавычек, большей частью на русском, иногда на английском. Чьи-то шпаргалки – или тезисы? Заметки для памяти? Карлушка склонился над столом, потом ногой придвинул стул и сел, не отрывая взгляда от карточек.

На подоконнике грелся утюг.

10

Двери пошипели и захлопнулись, электричка двинулась дальше, быстро и радостно набирая ход, словно удирая от кого-то. Ольга постояла, пока не смолк удаляющийся стук колес, и медленно пошла вперед.

Перрон, рельсы, шпалы – все было усеяно белыми лепестками. Жасмин отцветал, и воздух был густо насыщен тонким и свежим ароматом. «Жасмин – мужские цветы», – говорила бабушка. «В каком смысле мужские?» – «Традиция такая. Тюльпан, гвоздика… Других не помню, я все забывать стала». Бабушка жаловалась на память, и никакого кокетства в этом не было, но Ольга часто думала, что жалуется она напрасно, всем бы столько помнить в семьдесят семь лет. Столько помнить и знать такие экзотические вещи, вот как про мужские цветы. Рассказывала, как составлялись бутоньерки. Во что, интересно, превращались нежные цветы, воткнутые в петлицу, скептически спросила Олька, ведь завянут через час! И с изумлением узнавала, что – нет, не так скоро увядали, потому что стебельки погружали в тоненький сосуд, который, в свою очередь, каким-то хитрым способом крепился к изнанке лацкана, вот так.

Расскажи кому-нибудь – не поверят. Как не поверят и тому, что бабушка, приехав на взморье, не только идет пешком до самого моря, но там проходит вдоль берега несколько станций. И как проходит! Легко, без одышки, только изредка присаживаясь на скамейку.

Из-за суеты с обменом Олька давно не вывозила ее на море, да и раньше бабушка отнекивалась и даже сердилась: «У тебя муж, тебе с ним надо ездить, а не со мной», но видно было, что поехать ей хочется, и как раз с ней. Говорила: «В другой раз, Лелька».

Ольга скучала по своему детскому имени, но относилась к нему очень ревниво. Ни Олег, ни старшие Черняки никогда так ее не называли, и за это Олька была им очень благодарна, тем более что бабушка при них обращалась к ней по-прежнему, привычно для обеих. Это имя принадлежало ей и роду-племени, отсутствие которых так раздражало свекра. Первым так начал звать ее Максимыч, за ним остальные. Кроме матери: поменяла всего одну букву и наградила имечком, из которого невозможно вырасти. Потом уже, вслед за Сержантом, стала называть ее полным именем; все же лучше, чем «Ляля». Сержанта давно нет, с матерью ее жизнь не пересекается; теперь, во взрослой жизни, имя звучит по-другому.

Наверное, выбрать ребенку имя нелегко, ведь с ним он должен прожить всю жизнь. Имя – первое, что обретает человек, первая его собственность. Он еще не умеет говорить и не знает, что во рту вырастут зубы, а ноги научатся ходить, но поворачивает голову на звук своего имени. Имя – это он.

…Мать назвала ее в честь своей любимой подруги, которая давно перестала быть любимой подругой, однако не это было причиной того, что дочку она стала называть Лялей. Но тогда что?

Перелесок кончился как раз на этом вопросе – Олька никогда раньше об этом не думала. Теперь она шла по центральному проспекту. Солнца не было, ветра тоже; день стоял тихий, неподвижный. Утром прошел дождь, и щели между серыми плитками тротуара, похожими на вафли, были темными от влаги.

…Либо это – нежелание быть частью клана, все того же рода-племени: «если все называют моего ребенка так, я буду звать иначе». Когда-то Олька думала, почему мать не похожа ни на кого из родных – в детстве ее это поражало. Мать гордо заявляла: «Я похожа на моего отца».

…портрет которого остался в пустой квартире, откуда она съехала.

Олька сходства не видела, хотя трудно судить по фотографии. Впрочем, заметить можно было бы, ведь дед на карточке молодой, не старше тридцати.

Любимая погода, с детства любимая. В такой день сидеть на работе было невыносимо. Шеф ушел в отпуск, сотрудники тоскливо поглядывали на часы, а потом незаметно исчезали, оставляя в журнале удручающе однообразные записи: «поликлиника», «поликлиника», «поликлиника». «Ну что за народ, – покрутила головой машинистка, подхватив сумочку. – Хоть бы что-нибудь оригинальное придумали…» Расписалась в журнале и помахала Ольге рукой. Вписывая свою фамилию, Ольга увидела против фамилии машинистки запись «к врачу». Не решив, куда идти, Ольга поставила две буквы: «ПБ». Патентная библиотека.