палец, открывая бутылку с соком. «Ну, начинается», – вздыхает он. «Вы, как наследник Николая II, истечете кровью, и вам теперь нужен Распутин», – говорю я, пытаясь завязать его палец салфеткой. «Распутин бы не помешал нашим сексуально озабоченным актрисам».
К нам подошел мим Аркадий, спрашивает у Любимова, почему он в крови. «Красный террор!» – отвечает тот; ему не нравится весь этот шведский демократизм: какие-то там мимы не должны вязаться к режиссеру. «Это ты на режиссера напала?» – обращается Аркадий ко мне. «Ага, – киваю я, – кетчупом».
Возвращаемся к Пилату и Левию Матвею. Любимов просит Пилата не смотреть на Левия Матвея, много чести. Левию Матвею следует показывать больше отчаяния, но без всяких чувственных кувырканий. Пьер Вилкнер спрашивает: «Как это – отчаянно и без чувств?» Юрий Петрович улыбается: «Ты просил режиссерских указаний, вот и выполняй, ты же актер». Актеры не хотят понять, что Любимов не робот, иногда он не может сразу дать точных указаний, он должен увидеть действие на сцене, оценить его, а потом уже застолбить.
Любимов спрашивает, какая была концепция у Бергмана в монологе Гамлета «Быть или не быть». Драматург театра Улла Оберг отвечает, что у Бергмана не было никаких концепций, он нашел Гамлета – Петера Стормаре – и решил на него сделать спектакль. То же самое с «Фрекен Юлией» Августа Стриндберга с тем же Петером Стормаре и Леной Олин. Я сказала Любимову, что бергмановский Гамлет – Петер Стормаре – как две капли воды похож на самого Бергмана. «Тогда все понятно, вот вам и ответ, – вздохнул Любимов и добавил: – А вот на меня никто не похож». Потом он не раз вспоминал, что шведы требовали от него каких-то концепций в режиссуре, а Бергман просто нашел своего двойника и создал гениальный спектакль.
13 ноября, в воскресенье, у Любимова с десяти утра до трех дня «уникальный семинар» под названием «Один день с Юрием Любимовым. Театр на Таганке, Москва». Он проходил в Народном культурном центре (Folkkulturcentrum), в «Голубом театре» (Blå Teatern), на острове Шеппсхольмен (Skeppsholmen – Корабельный остров). Вход на семинар – 115 крон, включая ланч.
Я очень люблю посещать остров Шеппсхольмен, где расположены музеи современного искусства, Восточной Азии и архитектуры, а у берегов пришвартованы старинные деревянные суда. Напомню, кстати, что шведская столица расположена на четырнадцати островах.
В эти же дни в Стокгольме, в Национальной опере (Folkoperan), гастролировала любимовская Таганка с пушкинским «Борисом Годуновым». Бесспорно, встречи Любимова со своим «ансамблем старейшин» были эмоциональными и трогательными, однако пригласить своих артистов на репетиции «Мастера и Маргариты» в Драматене Любимов не рискнул.
На семинаре Любимов рассказывал о своем Театре на Таганке, созданном четверть века назад, о стиле и эстетике театра, а также о своем новаторском и бунтарском методе работы в традициях Мейерхольда, Станиславского, Таирова и Брехта. Сначала он изложил публике историю о лишении его театра – «за прогул» и «за долгий невыход на работу» в 1984 году. Затем рассказал, что после смерти его покровителя, Генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Андропова, с приходом к власти нового «вождя» Константина Черненко он был лишен советского гражданства за то, что систематически занимался враждебной Советскому Союзу деятельностью и наносил своим поведением ущерб престижу СССР. «Они выкинули меня из театра, который я создал. Забрали самое ценное, что у меня было, – возможность продолжить двадцатилетнюю работу в театре. Ни один внешний враг, как бы он ни ненавидел Россию, не смог бы нанести такой вред нашей культуре, как эти глупые человечишки». В период изгнания спектакли на Таганке выходили без упоминания его имени, но паспорт свой Любимов никому не отдал. «Я никуда не уезжал, меня выдворили из страны, но я как был русским, так русским и остался», – сказал собравшимся Любимов, добавив, что свой советский паспорт он оставил как сувенир…
Весной 1988 года, в дни перестройки, Любимову впервые позволили навестить Москву, о чем русский режиссер с гордостью сообщил присутствующим. Он присутствовал на спектакле «Владимир Высоцкий», который долго запрещали, а после спектакля зрители аплодировали и кричали: «Останьтесь!» Весь зал стал дружно скандировать: «Останьтесь!» Любимов был тронут до слез.
Любимов покорил шведскую публику своими рассказами о Владимире Высоцком, который пел:
Не волнуйтесь – я не уехал,
И не надейтесь – я не уеду!
Он вспомнил, что к нему на спектакль «А зори здесь тихие» по повести Бориса Васильева о судьбе пяти юных девушек, трагически погибших во время Великой Отечественной войны, собирался прийти Генеральный секретарь Леонид Брежнев в компании с тридцать седьмым американским президентом Ричардом Никсоном. Визит на Таганку, увы, не состоялся по причине того, что Брежнев был весьма сентиментальным человеком: он боялся пустить слезу в присутствии высокопоставленного визави.
Не обошлось, конечно, без традиционных анекдотов про советских вождей. Последнее ему особенно хорошо удавалось.
Елена Сергеевна Булгакова в письме к брату говорила, что Булгаков «никогда не рассказывал анекдотов… а все смешное, что у него выскакивало, было с пылу с жару, горяченькое! Только что в голову пришло!» Любимов же повторял одни и те же байки десятилетиями. Любимов на подсознательном уровне хотел, чтобы окружающие не скучали в его присутствии, чтобы им было весело.
Актеры Таганки утверждали, что Любимов «состряпал себе легенду» о своем выдворении и изгнанничестве. Юрий Петрович, далеко не наивный в политике человек, прекрасно понимал значение своих разгромных интервью сначала The Times (5 сентября 1983 года) перед лондонской премьерой «Преступления и наказания» (в Лирик-театре 7 сентября), а потом и The New York Times (15 марта 1984 года). В них он критиковал советскую цензуру и советских чиновников, включая министра культуры, которого называл некомпетентным дураком; а также комментировал трагический инцидент со сбитым советскими ВВС гражданским южнокорейским самолетом, который отклонился от курса и оказался в районе Камчатки и Сахалина, где располагались секретные объекты. Тем самым Любимов провоцировал публичный скандал и сжигал все мосты своего возвращения на родину. Советское правительство увидело в высказываниях Любимова клевету на СССР, посыл, что ему «стыдно быть русским…». Последствия не заставили себя долго ждать.
Любимову надоело ходить по высоким кабинетам начальства и выколачивать каждый спектакль, хотя он не очень-то и боялся начальства. К примеру, на сдаче спектакля «Борис Годунов» в 1982 году он не без издевки объявил худсовету, что «текст пьесы – Пушкина, а подтекст – наш». Известный писатель Виктор Астафьев и философ Александр Зиновьев назвали спектакль Любимова «антирусским».
15 ноября, вторник
С утра Любимов занимается вопросами освещения с Кристофом Козловски, а я сижу в кафе театра на верхнем этаже и читаю на шведском
