— Это худший фильм, который я когда-либо видела, — заявляю я на двадцатой минуте.
— Он пиздец какой ужасный, — соглашается Тейн.
Призрак издает свой рычащий смешок; его грудь вибрирует о мою спину, куда я прижалась к нему.
— Но мы же всё равно досмотрим его до конца, да? — спрашиваю я, хотя мне уже приходится бороться с желанием «просто дать глазам отдохнуть».
— Очевидно, — говорит Тейн. — Нам нужно узнать, спасет ли он дочь президента от ниндзя.
— Я думала, они террористы?
— Ниндзя-террористы.
— Ах, ну конечно. Теперь всё логично.
Рука Призрака находит мою под одеялом. Плечо Тейна тепло прижимается к моему другому боку. Фильм — абсолютный мусор, гостиничный номер смутно пахнет промышленным чистящим средством, а завтра Призраку предстоит встретиться с теми призраками, что ждут его в этом полумертвом городе.
Но сегодня? Сегодня я просто обычная девушка в дерьмовом мотеле, которая смотрит еще более дерьмовые фильмы с двумя альфами, которые пахнут домом, безопасностью и чем-то таким, чему я определенно, блять, еще не готова дать название.
— О, он обречен, — со вздохом говорит Тейн, когда второстепенный персонаж объявляет, что ему осталось два дня до пенсии.
— Ходячий мертвец, — соглашаюсь я.
И точно, через тридцать секунд персонаж эффектно взрывается.
— Я же говорил, — говорим мы с Тейном в один голос, затем переглядываемся и смеемся. Низкое, пыхтящее рычание Призрака вибрирует по моей спине; он утыкается лицом в мои волосы, его дыхание согревает мне шею.
Да. Это хорошо. Это чертовски хорошо.
И я действительно начинаю верить, что это может продлиться долго.
Глава 50
ЧУМА
Терминал аэропорта гудит от того особого вида хаоса, от которого у меня мурашки бегут по коже. Плачущие дети, накладывающиеся друг на друга объявления, атака тысячи конкурирующих запахов, несмотря на хирургическую маску, которую я то и дело поправляю, чтобы её края плотно прилегали к лицу. Самолеты — и аэропорты, соответственно — с таким же успехом могли бы быть чашками Петри.
Я вжимаюсь в стену возле нашего выхода на посадку, тщетно пытаясь создать буферную зону между собой и кишащими массами человечества, пока Виски листает ленту в телефоне с сосредоточенностью человека, обезвреживающего бомбу.
На самом деле, бомба — неправильное слово. У меня паранойя, что он сейчас пошутит про бомбу, и нас внесут в список пассажиров, которым запрещен полет. Какой восхитительный карьерный шаг это был бы.
— Ублюдок, — бормочет он, тыча экраном мне в лицо. — Посмотри на это дерьмо.
Я отодвигаюсь от яркого света. Последнее, что мне сейчас нужно — спровоцировать назревающую от стресса мигрень.
— Я бы предпочел не заразиться той болезнью, разлагающей мозг, которую ты явно подцепил в соцсетях.
— Просто, блять, посмотри.
Вопреки здравому смыслу, я бросаю взгляд на экран. Он заполнен фотографиями Валека — нашего Валека, ублюдка, за которым мы должны следить, — в окружении фанатов в этом самом аэропорту. Он улыбается своей обычной волчьей ухмылкой; серебристые глаза усталые, но блестят, пока фанаты позируют с ним.
— Он улетел два часа назад, — говорит Виски, пролистывая новые посты. — Эти озабоченные предатели называют его самым горячим парнем в команде. Можешь поверить в эту херню?
Вообще-то могу. У Валека есть та опасная красота, которая делает людей глупыми. Но признание этого лишь подогреет странную соревновательную жилку Виски, поэтому я держу рот на замке.
— Они говорят, что он был милым, — продолжает Виски, и его голос сочится отвращением. — Очаровательным. Одна девчонка написала, что он пахнет как «грех в зимнюю бурю». Этот бро что, свечка? Что это, блять, вообще значит?
— Это значит, что он умеет вести себя на публике, — говорю я, снова проверяя табло вылетов. Наш рейс отправляется только через сорок минут.
Движения Виски по экрану становятся более агрессивными.
— О, ради всего святого. Они снова взялись за эту херню с породами собак.
— С чем-чем?
— Ну знаешь, когда они сравнивают нас с собаками, — он показывает мне еще один пост. — Посмотри на этот бред. Они называют меня золотистым ретривером.
Я не могу сдержать смешок.
— Точно подмечено.
— Нихера не точно! Я не какой-то придурковатый счастливый пес, который только и хочет, чтобы ему чесали пузо и давали вкусняшки.
— Хм-м.
Он слишком увлечен чтением, чтобы продолжать спорить.
— Пишут, что у тебя энергетика черного кота, так что ты вообще не был бы собакой, но если бы был, то доберманом. Тейн — немецкая овчарка, что на самом деле логично. А Призрак — ротвейлер, — он листает дальше. — Нет, погоди, говорят, что он кане-корсо, потому что они крупнее, страшнее и их никто не понимает. Кто такие, блять, кане-корсо?
— Это сторожевая порода, — на автомате подсказываю я.
— Кто бы сомневался, что ты это знаешь, — он свирепо смотрит на телефон. — Почему Валеку достался арктический волк? Я хочу быть ебаным волком, бро.
— Потому что он загадочный и опасный?
— Я тоже загадочный и опасный.
Я одариваю его взглядом, который в точности передает, насколько незагадочным и неопасным я его считаю.
— Я мог бы быть волком, — настаивает он. — У меня волчья энергетика.
— У тебя энергетика перепившего кофе быка.
— Пошел ты, — но он уже отвлекся на другие посты. — По крайней мере, они все одержимы Валеком и не обращают внимания на... — он резко останавливается, оглядываясь по сторонам, прежде чем понизить голос. — Ну, ты понял.
Я понял.
На Айви.
Нашу истинную пару, которая сейчас прячется в каком-то дерьмовом мотеле в Сидарбруке с Призраком и Тейном. Комок тревоги, сидевший в моей груди с самого нашего отъезда, сжимается сильнее. Я знаю, что она не оказалась в котле с супом в чьем-то подвале, только потому, что Тейн написал нам, сообщив, что они в безопасности и остаются в номере на ночь.
— Кто-нибудь писал, что видел нас? — спрашиваю я, сохраняя нейтральный тон, несмотря на снедающее меня беспокойство. — В отеле?
Виски просматривает разные теги и форумы.
— Не-а, они все сходят с ума по Валеку. На него уже есть фанарты. Некоторые из них... — он делает лицо, которое говорит мне всё, что нужно знать о том, на что он смотрит. — Ой-ей. Хочешь посмотреть?
— Абсолютно точно нет.
— А вот на этом вы, ребята...
— Я буквально выброшу твой телефон в мусорку.
Он ухмыляется — это невыносимое выражение лица, от которого мне хочется то ли врезать ему, то ли... сделать кое-что еще, о чем я не собираюсь думать в этом переполненном аэропорту.
— Расслабься, Ледяной Принц. Наш секрет в безопасности. Все слишком заняты пусканием слюней на Валека, чтобы заботиться о чем-то еще.
Замученная на вид сотрудница у выхода объявляет предварительную посадку на наш рейс. Людская масса начинает сдвигаться к выходу, словно сгоняемый в стадо скот.
— Наконец-то, — бормочу я, собирая свою ручную кладь.
Виски буквально подпрыгивает.
— Нервничаешь перед полетом?
— Нет.
— Уверен? Потому что ты выглядишь так, будто у тебя вот-вот случится аневризма.
— Я выгляжу как человек, которого заставили провести несколько часов в тесной близости с тобой.
— Оу, ты говоришь такие милые вещи, — он игриво толкает меня плечом, когда мы встаем в очередь на посадку. — Эй, а что, если я скажу им, что у нас медовый месяц? Думаешь, нам повысят класс обслуживания?
— А что, если я скажу им, что у тебя наркотики?
— Что значит «наркотики»? — спрашивает он; его глаза блестят, когда он тут же цепляется за это. — Ты что, даже не знаешь реальных названий ни одного из них?
— Я знаю дохера наркотиков, — бормочу я себе под нос.
