По пути я останавливался в придорожных трактирах, и наслушался всяких сплетен, от немыслимых, до вполне здравых. Ничего особенно нового не услышал. Народ в целом скорбел, но не слишком. Но что меня удивило, так это то, что некоторые (да что там, многие) возлагали свои надежды на молодого венценосца. Я то думал, им главное, чтобы король был на месте, а как его зовут, Гедеон или Эдуард, не столь суть важно. Однако ошибался. В последнее время, говорили они, 'все не так хорошо, как было совсем раньше', и урожаи не такие богатые, и погода не ласкова, и налоги повысились, а вот сядет новый король на престол… Видели б они того короля, мрачно думал я, они бы так не говорили; но я молчал, не стараясь переубедить их, просто доедал свою похлебку, заваливался на конюшне или в комнате, высыпался, а утром продолжал путь.
И вот передо мной раскинулась столица, во всей своей красе — на равнине, украшенной багряной листвой лесов, желтыми полями спелой пшеницы, в окружении небольших поселений. Я спустился по течению реки, пересек ее выше на малой переправе, а не на большой, чем сэкономил три четверти серебряного, и въехал через южные ворота. На башнях развевались черные с алой каймой флаги, траурные венки были развешаны на всех улицах — на дверях гостиниц, фронтонах административных зданий, даже на осветительные столбы привязали черные ленточки. Мест в гостиницах не было, я исколесил полгорода, прежде чем нашел скромную таверну, чей хозяин сдавал две комнаты наверху; в одной уже поселился какой-то купец, прибывший по делам, вторую, с окном на улицу, занял я.
Я успел вовремя — похороны были назначены на следующий день, коронация — через день. Побродив по городу и в который раз удивившись его обветшалости, я зашел в 'Сковороду' и откушал отменного мяса с подливой. Полюбовался из окон на тюрьму, где мы с Рэдом несколько лет назад провели чрезвычайно поучительные два дня; она вся была увешана траурными веночками, вымпелами и лентами, а у входа стояли мрачные, как виноградарь Мэйн, гвардейцы. Затем погрелся на солнышке в городском саду, где чинные мамаши выгуливали детей, покормил голубей краюхой хлеба, что остался у меня с обеда, и отправился на ночлег в 'Хрустящую корку', как называлась моя таверна. Хозяин ее поприветствовал меня дружелюбно, но без особого интереса, — еще один мелкий домовладелец, торговец или писарь на пенсии, приехавший поглазеть на торжества по случаю восхождения на престол Эдуарда. Даже в столице, несмотря на внешний траур (излишне показушный, на мой взгляд), почти никто не говорил о предстоящих похоронах, а если и говорил, то вскользь, лишь в связи с коронацией. Создавалось такое впечатление, что Гедеон правил от силы год, и никакого сколько-нибудь четкого мнения о нем не сложилось. Между тем, и я знал это абсолютно точно, он взошел на престол почти двадцать лет назад. Неужели он за эти двадцать лет не сделал ничего запоминающегося? Или тут поработала 'служба слухов' молодого принца? Все разговоры были только об Эдуарде. Даже выглядящий молчуном хозяин трактира оживился, стоило мне упомянуть наследника.
— О, король Эдуард! То есть, пока еще не король, но вы же знаете, это дело двух дней, послезавтра коронация… — он горделиво подбоченился, с таким видом, словно он самолично изобрел коронации, а Эдуарда так вовсе вынянчил.
Интересно, подумал я, а меня народ тоже так вот слюняво любил? Даже несмотря на то, что я устраивал казни направо и налево? Полезно иногда послушать, что думают низы. Если поразмыслить, такое отношение спасает от опасности быть свергнутым — что бы ты ни делал, тебя все равно боготворят. Я повысил 'службу слухов' на несколько пунктов в своем личном списке уважения.
— … наконец-то разберется, со всеми, да! — трактирщик бухнул кулаком по столу. Я прослушал большую часть его речи, в которой он, видимо, излагал уверенность в том, что с воцарением Эдуарда все станет на свои места. — И налоги, говорят, понизят, а то после войны, что затеял старина Гедеон, их подняли до небес…
Знал бы он, почему налоги взлетели… Не хвалил бы так Эдуардика, который тогда сдуру ляпнул, что дворянскую долю от военных трофеев надо оставить королевской семье. Гедеону пришлось расплачиваться землями, а потом выкупать их. Интересно, Тур снова наш?
— Обязательно, — похлопав по руке хозяина, я демонстративно зевнул, — обязательно понизят, и потекут кисельные реки. Вы извините меня, но я с ног валюсь от усталости, пойду вздремну, завтра рано вставать, надо ведь занять себе местечко получше, чтобы процессию было видно.
Он понятливо улыбнулся и пожелал мне спокойной ночи. Надо ли говорить, что этой ночью я не заснул?
Я лежал в ледяной постели (окно в моей комнате кто-то разбил, стекло так и не заменили, теперь понятно, почему мне ее сдали вполцены) и размышлял о новом короле и его Советнике. Насколько я понимал ситуацию, им стал лорд Вито. Такие умонастроения в массах — дело его рук? Наверняка. Когда король начал хворать (чем бы это ни было, 'болезнью кишок' или 'занозой', как выразился Ветлуха), Вито с Оливером позаботились о том, чтобы подготовить народ к восшествию на престол нового короля. Такие мнения не насаждаются за пару дней — значит они знали о болезни короля Гедеона, и о том, что он, скорее всего, не выживет, тоже знали. Предусмотрительны, как всегда. Заранее подготовили почву. Слишком подготовили, на мой взгляд — Гедеона еще не похоронили, Эдуард все еще принц, а разговоров о нем…
Утром, когда было еще темно, я, кряхтя, вылез из постели, оделся и направился к Большой Цветочной улице, с которой всегда начинались похоронные процессии. Людей было уже довольно много, они стояли призрачными группками в легком тумане, вполголоса переговариваясь. Я прислонился спиной к столбу, на верхушке которого был укреплен факел. Его еще не успели потушить: до рассвета оставался час или около того. Копоть от факела пару раз упала на мой камзол, и я еле заметным порывом ветра потушил огонь.
Там я проторчал довольно долго, одинокой черной фигурой, — прохожие обходили меня стороной, видимо, чем-то я их пугал. Не знаю, может, выражением лица. Скорее всего, скорбным и неподвижным, если я правильно разбираюсь в собственной физиономии… Почему именно с таким? Я не очень хорошо знал Гедеона, и особенных причин жалеть о его кончине у меня не было; но я вспомнил похороны своего отца. Мне тогда было шестнадцать или около того, и я тоже не спал всю ночь, но не от тоски или горя, а от предвкушения. Не то, чтобы я не любил отца, любил, конечно же — по-своему, — но с мыслью о его смерти я смирился задолго до того, как придворный врач закрыл его глаза и объявил: 'Король Сигизмунд умер!'. Отца все-таки доконал его темперамент — два удара подряд, и он слег, стал слабее щенка. И, несмотря на то, что доктора запретили ему волноваться, он злился на свою беспомощность, на необходимость лежать в кровати. Он тогда стал на удивление со мной ласков, часто звал к себе, почитать книгу ему на ночь, или поговорить, или просто вместе помолчать. Я за те два месяца узнал об отце больше, чем за всю прошлую жизнь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
