один глоток.
Она поднесла фужер и настолько откровенно, по-бабьи лукаво заиграла глазками, что Демид понял: надо уходить. Выпить шнапс и уносить ноги, пока не поздно. Не к добру все это.
Давно он не прикладывался к спиртному, и теперь, ощутив приятную горячую волну от выпитого, весь его склонный к запоям организм потребовал: еще. Потребовал наперекор воле, вопреки сознанию. И бауэрша, восхищенная тем, как он одним духом опорожнил фужер, налила еще, разговаривая без умолку, хлопотливо, но с достоинством поворачиваясь у стола и лаская его нетерпеливым взглядом. Через два на третье он понимал немецкие слова, кое-как разбирался в болтовне хозяйки, отвечал то к месту, то невпопад, чем смешил ее до колыхания пухленького тела под цветастым плотным халатом, но в голове стояло неотступно: «Уходить! Не к добру это. Выпить вторую и бежать. Не оставлять же налитое…»
И он выпил, и опять почувствовал приятное знакомое тепло и легкий счастливый хмель, и заметил всю обстановку гостиной, чего раньше не замечал: цветы на тумбочках, статуэтки на высоких трехногих подставках, тяжелые шторы на окнах, на дверях, весело пляшущий огонь в камине, вечерний мягкий сумрак… и фрау Анну в пестром халате с вздернутыми до локтя рукавами, возбужденно румяную, такую домашнюю всю, свежую, пахнущую дурманящими мазями и духами. Она была разговорчивой и подвижной – то садилась в кресло напротив, по-городски закидывая ногу на ногу, сверкнув при этом белоснежными коленками, то подступала к Демиду и, говоря что-то о русских медведях, ощупывала его массивное плечо, то плавно изгибалась за березовым поленом, чтобы подбросить в камин. И он заметил, что под халатом у немочки нет никакой другой одежки.
Надо было уходить, но шнапса оставалось еще добрых две трети графина и стоял он рядышком, под рукой. А тут еще бауэрше взбрело в голову выпить самой. На столе появилась бутылка вина и чистый фужер. Не откажешься, тем более что приглашение выпить третью прозвучало как приказ, хотя и с улыбкой.
Выпила хозяйка, выпил Демид, закусил бутербродом и поплотнее уселся в кресле. Спрашивается, какого черта он должен уходить, когда его не гонят? От женщин и от водки он бегать не привык. «Ничего, живы будем – не помрем. Убегать от такой бабенки – срамота!»
Фрау Анна решительно уселась на подлокотник Демидова кресла и, толкая его в грудь, спросила:
– Рус Дьемид, wo ist dein hochgepriesen russisch Mut?[20]
– Ах ты, паршивка! – вырвалось у Демида.
– Was ist das[21] – пар-ши-вка?
– Это… как тебе объяснить… Это гут!
– О, Дьемид!..
– Значит, говоришь, арбайт махт фрай? – произнес он на русский лад, подхватывая фрау на руки.
– Ja, – хохотнула она прерывисто, – ja, frei[22]. – И указала, в какую дверь ее нести.
О своей связи с хозяйкой Демид рассказал одному Бангуолису, с которым успел подружиться. И литовец доверялся только ему, поляков же почему-то сторонился, держался с ними настороженно. Узнав о Демидовых вечерних похождениях (а они стали регулярными), Бангуолис предложил бежать, о чем мечтал с первых дней пребывания в имении, убеждая его в опасности, в ненадежности такой связи. Демид и сам понимал, что все это добром не кончится, но на побег не соглашался. Куда бежать на зиму глядя? До фронта тысячи верст: Германия, Польша… До своих не доберешься, это ясно как день. Во Францию, к партизанам (о них наслышан еще на пересылках)? Так попробуй найди их, не зная ни языка, ни местности. В нейтральную Швейцарию? Опять – чужбина, хрен редьки не слаще. Нет, бежать из глубины Германии, когда уже начались холода, – самоубийство. А Демид умирать не собирается, он еще поживет, тем более что жить милостями ласковой, тепленькой немочки не так уж плохо. До весны ни о каком побеге и речи быть не может.
Так он и перезимовал, нисколько не мучась угрызениями совести. Да и при чем тут совесть, если разобраться? Не сам он ведь сдавался в плен – взяли, не он выбирал эту усадьбу и бауэршу – его выбрали. Он терпит неволю, потому что связан по рукам и ногам. Терпит, потому что не видит выхода. Жить надо уметь везде, при любых обстоятельствах. В лес же, на явную гибель пускай бросаются сломя голову круглые дураки. Он не из таких. Даже Бангуолис – и тот понял, что надо перезимовать.
Но в начале апреля Демид был вынужден бежать.
В один из вечеров, после обычных трех фужеров шнапса, он по привычке подхватил фрау Анну, а для него Анютку, на руки и направился было в спальню (ее капризом было попадать в спальню только на его руках), но тут дверь гостиной открылась и на пороге появился остолбеневший Курт Хемниц.
«Картинка», – подумал Демид, не зная, что делать – то ли поставить бауэршу на ноги, то ли ждать, пока она погонит старикашку вон. Обвыклись они с немочкой – потеряли осторожность.
Однако фрау Анна повела себя совершенно неожиданно. Завидев управляющего, она завизжала, забрыкалась, принялась лихорадочно отбиваться от Демида и царапать его лицо, истерично выкрикивая:
– Bandit, russisches Schwein! Vergewaltiger! Kurt, halt ihn, schieß doch, Kurt!..[23]
– Ах ты, с-сука! – опешил Демид и тут же сообразил, что надо уносить ноги.
Он рывком кинул визжащую немку на пол, метнулся к выходу, намереваясь сбить этого плюгавого старикашку одним взмахом, но вдруг увидел перед собой дуло револьвера и остановился. Вот тебе и старикашка, кто бы подумал, что он носит с собой оружие.
Демида заперли в подвале. И только тогда он до конца осознал, в какую кашу влип. Эта паршивая немка конечно же не признается в порочащей ее связи с русским рабом, а за покушение на хозяйку – петля. Вот и скрипи теперь, рус Демид, зубами, вспоминай сладкие хмельные вечера за пузатым графинчиком и проклинай хоть немку, хоть себя – конец один. Завтра явятся гестаповцы.
Впервые в жизни Демид Рыков струсил.
7
Появился Левенков неожиданно. Демид увидел его у колонки, посреди двора, и поначалу не узнал в шагающем к дому штатском человеке своего бывшего командира. Последний раз он его видел в лагере, остриженного наголо, костлявого от худобы, изможденного, едва волочившего ноги. Таким и запомнил. Теперь же, загорелый, скорый на шаг, Левенков выглядел моложе, плотнее телом. Щурясь от бьющего в глаза закатного солнца, он растерянно вгляделся в Демида, видно, тоже не узнавая, и тут же просиял, заторопился, чуть ли не бегом устремился к нему.
Демид поднялся с лавочки, машинально расправил гимнастерку под
