наводя на приятные мысли. Он знал, что сейчас хмель пройдет, – это только поначалу – потом ему понадобится не один стакан, чтобы пробрало как следует и пришло настоящее – не минутное, как порыв ветра, – опьянение. Но сегодня он пьянеть не будет, не переступит той грани, за которой теряешь контроль над собой. Ему нужна трезвая голова.
Наталья задержалась, видно, пришлось уговаривать бухгалтершу или та прихорашивалась. Скорее всего – прихорашивалась: вошла в шерстяном платье с высокими плечиками по военной моде, гладко причесанная – волосок к волоску, в черных туфельках на каблуке. Поздоровалась, обвела комнату спокойным взглядом – Демид непроизвольно собрался весь, напружинился. Никогда он не робел при женщинах, наоборот, взбадривался, веселел, ощущая легкость и свободу, а тут вдруг почувствовал скованность, неловкость. Может, от предупреждения Левенкова, может, оттого, что хмель от первой чарки улетучился и он сидел в ожидании второй. Как бы то ни было, но он ругнулся про себя, покосился на Левенкова и прокашлялся, дескать, наливай.
За окнами потемнело, включился свет – яркий, резанувший глаза вспыхнувшей двухсотваткой без абажура, свисающей прямо над столом. Черные, отливающие синевой волосы у бухгалтерши заблестели, четко выступили серпастые брови, от высоких надбровок на глаза легли тени, сделав их колодезно глубокими, влажными. Разговаривала она мало, больше слушала, отвечала мягкой улыбкой или коротким словом, выпивала, не жеманясь, просто, по-бабьи дробными глоточками, и было заметно, что она здесь свой человек и – уважаемый.
После третьей чарки (Левенков наливал ему побольше) Демид уже смелее поглядывал на Ксюшу и начал замечать, что и ее взгляд нет-нет да и остановится на нем, чтобы тут же скользнуть вниз, что глаза у нее не колкие, не строгие, а по-женски покорные, и скованность его прошла, уступив место привычному озорству: где наша не пропадала! Вспомнил слова Левенкова и ухмыльнулся: «Верно, Сергей Николаевич, таких нельзя обижать. Только в бабах ты, комбат, ни бум-бум. Ей без мужика оставаться – вот это обида, а с мужиком!..» Подумал не игриво, как обычно о женщинах, а всерьез.
Несмотря на старания хозяев создать непринужденную, домашнюю обстановку, все же за столом сохранялась натянутость. Приглашение Ксюши походило на смотрины, хотя еще полчаса назад никто этого не предполагал и не хотел, – так уж вышло само собой. Все это чувствовали, усиленно пытались не замечать, но именно тщательные усилия и выдавали их. Единственной выручалкой в таком положении была водка, и Левенков распечатал вторую бутылку.
Но выпить по очередной они не успели. В дверь властно постучали, и в дом шумно ввалилась Степанида Ивановна, жена Челышева, «начальничиха», как объяснила потом Наталья. Румяная, толстощекая, она смешно скривилась от яркого света и, увидев праздничный стол, расплылась в улыбке.
– Ого, ну и нюх у меня! Приятного аппетита вам. По какому ж случаю? – И, заметив Демида, сбавила тон: – А, гость… Тогда извините, не ко времени. На минуту я, за фитилем. Поселок обошла – хоть бы у кого!.. А керогаз без фитиля – что питье без градусов – не горит, не греет.
– Проходьте, проходьте, – подхватилась Наталья. – Само ко времени.
– Просим к столу, – пригласил и Левенков. – Наталья, принеси еще стакан.
– Ага, щас. Найдется у меня фитиль, Степанида Ивановна, найдется. Присаживайтесь, повечеряем вместе.
– А то откажусь!.. Не таковская, – проговорила она хрипловато, по-мужски, и довольно хохотнула, подходя к столу и оценивающе оглядывая Демида.
– Познакомьтесь, Степанида Ивановна, это мой однополчанин, Демид Рыков. Вместе войну начинали, вместе бедовали в лагере. К нам вот приехал, будет шоферить.
– Откуда ж богатырь такой?
– Волгарь я, – ответил Демид, усмехаясь и тоже с интересом оглядывая вошедшую. – Сталинградский.
– Вон как! Ну-у… Почти земляк! – обрадовалась Степанида Ивановна. – Саратовская я, только уехала почти девчонкой. Не бывал в Саратове-то?
– Не доводилось.
– Волга-арь, басище-то! Почище онисимовского, а, Сергей Николаевич? Рада земляку, рада. По такому случаю не грех и причаститься. Пьешь водку? Пьешь, вижу. Да ты не серчай на старуху, я свойская.
С приходом Степаниды Ивановны в доме стало как-то тесно, шумно и весело. Бодрая, говорливая, с грубоватым голосом и манерами, она сразу же понравилась Демиду, и сам он, видел, понравился ей. Было в них двоих что-то общее, роднящее: то ли гордая независимость, уверенность в себе, то ли непринужденная разухабистость. Она выпила, по-мужски кхэкнула и, быстро собрав на себе внимание всех за столом, по-хозяйски завладела разговором. Говорили больше о заводских, о поселковых делах, Демиду неизвестных, чуждых, но он внимательно прислушивался, стараясь сообразить, что к чему, побольше узнать и сориентироваться в новой для него обстановке, в которой предстояло жить. Разобраться в чужом разговоре было сложно; он понял лишь, что директор завода «крут, крут», как сказала о своем «Онисиме» Степанида Ивановна, и что с Левенковым у него не все ладно. Вот это хуже, не стал бы он, не доверяя своему инженеру, самолично копаться в Демидовом прошлом. Заводишко-то с гулькин нос, каждый человек на виду.
Разговору этому не было бы конца, но Степанида Ивановна прервала себя на полуслове, рубанув ладонью воздух, – хватит, дескать, жевать пережеванное – и уперлась в Демида нетвердым взглядом.
– Ну, что примолк, служивый? Расскажи нам чего-нибудь. Мы, бабы, ох как любим послушать про страсти господни!
– Этого добра насмотрелся, – усмехнулся Демид. – Только говорить долго. – Он знал, что рассказывать придется – такая уж обязанность каждого вернувшегося с войны – и прикидывал в уме: о чем.
– Ты не досказал, как вырвался от бауэрши, – напомнил Левенков и пояснил женщинам: – Это когда он второй раз попал в плен и работал в Германии у помещицы. Сгоряча кинулся на управляющего, так?
– Было такое дело, точно. А вырвался как? Да все ноги, Сергей Николаевич, ноги. И повезло: ночью то ли наши, то ли английские летчики устроили фейерверк на соседнем военном заводе. Переполох, суматоха… Товарищ взломал замок, и дали мы тягу. Удрать-то удрали, а дальше что? Германия, самое логово, – куда денешься? По ночам холод собачий, есть нечего, кругом – чужие. В общем, хоть ложись и подыхай. Не помню – со счета сбился – сколько дней рыскали, как волки загнанные, по земле немецкой. По ночам все. А днем солнышко пригревало, можно было соснуть под кустом. Ночью бы околели, только ходьбой и согревались. Истощали до предела. Картошку начали садить, вот мы и выгребали из земли, из всего этого… Ну, да не за столом об этом, аппетит испорчу. – Демид помолчал и сказал сердито: – Свобода, она сытому хороша, а голодному одна свобода – подыхать. Вот и выбирай, что лучше. Такие дела… Короче, однажды наткнулись на колонну
