— Думаю: надо заняться воспитанием сына.
— Это хорошие мысли, — кивнула дама Ванда. — Больно шаловлив, хоть еще совсем дитя.
— Разве я не был таким?
— Был-был. — Она вновь согласилась. — У тебя до сих пор неизвестно что в голове... Взять так и уехать. Одному, надувшись на весь свет. — Она принялась ворчать и выговаривать все то, что накопилось за год.
Фредерик умел слушать не слыша, потому просто скосил глаза на озеро, которое постепенно погружалось в вечернюю мглу. «И от нее я должен получить на орехи», — мелькнула кислая мысль...
— Опять не слушаешь?! — повысила голос дама Ванда.
— Что ты, нянюшка, я тебя всегда слушаю, — улыбнулся Король.
— Ну раз так, то вот тебе мое слово: женись вновь!
Он чуть вздрогнул, улыбка сползла с лица.
— Ну, право, ты мужчина — хоть куда. Молодой, красивый, крепкий. Ишь, какая рука твердая. — Дама Ванда толкнула Фредерика в предплечье, подмигнула. — И, мыслю, не только рука...
— В кои-то веки ты заметила, что я уже мужчина, — хмыкнул Фредерик.
— Не уходи от ответа!
— Не буду.
— Так женишься?
— Зачем?
— Тебе как Королю нужны наследники...
— У меня есть наследник.
— Одного мало. Вдруг с Гаретом...
— С ним ничего не случится! — резко перебил Ванду Фредерик.
— Ты что, Господь Бог, что так уверен?! Тебя год не было — ты не знаешь, как он болел в эту зиму. Мы думали — ничто не поможет. Твой сын чуть не умер! А ты — родной отец — в это время шлялся неизвестно где! А теперь говоришь: ничего не случится! Много ты понимаешь в жизни, я смотрю! — такой гневный поток речей обрушила Ванда на бывшего воспитанника. — Господи, и в чьих руках Королевство?!
— Вот черт! — невольно кинул в сторону Фредерик, чувствуя, что каждое ее слово, как удар молота, прибивает его к земле.
— Ты лицо-то не вороти! Ишь, не нравится ему!
Он молчал, опустив голову. Виноват, сто раз виноват, что еще сказать.
— Да ты обязан жениться! Гарету нужна мать! Тебе — жена, Королевству — Королева и ватага королевичей! Год траура прошел, и нечего дальше закисать. Мы живые и думать должны о живом...
— Может, перенесем разговор на завтра? — заметил Фредерик и развел руками, показывая «смотри — уже стемнело».
— Никаких «перенесем», пока не дашь ответ!
— Как я понимаю, тебя устроит лишь утвердительный?
— Ты всегда был понятливым.
— Та-а-ак, — протянул молодой человек, нахмурившись.
Дама Ванда нахмурилась еще больше и скрестила руки на груди, с вызовом глядя на Фредерика.
— Та-ак, — повторил он, немного сбитый с толку. — Судя по напору, ты даже можешь предложить конкретного человека...
— Что ж, Судья в тебе еще не умер...
— Пожалуйста, не затягивай разговор.
— К чему что-то говорить? Пораскинь еще чуток мозгами...
— Марта.
— Умница. Разве плоха кандидатура? А для Гарета она уже стала матерью.
— Его мать — Кора! То, что она умерла, не значит, что Гарет должен о ней забыть!
— Никто о таком не говорит. Просто сейчас, когда он так мал, ничего не понимает, он видит, кто его любит, кто о нем заботится. Это Марта. Разве не справедливо, что Гарет зовет ее мамой? Разве не справедливо, чтоб все так и продолжалось? А то, что его настоящая мать умерла, когда он родился, он узнает позже, когда войдет в разум...
Фредерик с шумом выдохнул воздух, лихорадочно взъерошил волосы:
— Это невозможно. Даже если бы я и был согласен.
Дама Ванда удивленно посмотрела на него.
— По кодексу Судьи: не должно быть никаких близких отношений со Смотрителями.
— Марта уже не Смотритель...
— Она была им, и все это знают. А кто такой Смотритель? Он умер для всего мира. У него нет прошлого, его настоящее и будущее принадлежит Судье, которому он служит... То, что я посвятил ее в дамы — исключение из правил... И еще — у нее был жених, была помолвка. И что потом? Элиас отказался от нее. Ты понимаешь, что это такое — невеста, от которой отказались? И все равно, какой была причина. Пусть даже это — просто дурь юного гвардейца... И ты теперь предлагаешь мне, Королю, ее в жены?
— Как ты можешь...
Фредерик замахал рукой:
— Я испытываю к Марте лишь самые теплые чувства. Я ничуть не умаляю ее достоинств. Я считаю, что она — одна из лучших дам Королевства, которых я знаю. И она достойна самого лучшего, что есть на свете: любви, уважения, почитания. Но со мной — это невозможно. Я не просто человек, не просто мужчина, я — Король, я глава Королевского дома. И ты думаешь, Дом примет безродную девушку, чужестранку, проданную в рабство?
— То, что ты говоришь — ужасно...
— По крайней мере, я не лгу. И не буду лгать тебе, и в ней не буду поддерживать ложных надежд. А они есть — я чувствую, я вижу. — Фредерик покачал головой. — Они всегда были... Бедная девочка...
— Судьба слишком жестока к ней, — уже сквозь слезы проговорила дама Ванда.
— Мы сами себе все устраиваем. — Голос Короля зазвучал жестче. — Была бы она порассудительней — не было бы этой «жестокой судьбы». Перестать думать обо мне как о любовнике или супруге, ей надо было сразу же. Тем более, я никогда не давал ей повода так думать... И с Элиасом у нее ничего не вышло... Глупая, бедная девочка...
— Ее оправдывает то, что она тебя любит... Это же всем видно — не только тебе.
— Для нее — это главная проблема. Было бы лучше, если бы Марта побыстрее с ней справилась...
Ванда качала головой, почти со страхом глядя на так внезапно ожесточившееся лицо Фредерика:
— Не знала я, что ты стал таким...
— Каким?
— Жестоким.
Фредерик на это лишь хмыкнул:
— Я пятнадцать лет в Судьях. И я реально смотрю на то, что есть, и на то, что может быть. А реальность почти всегда жестока. Разве не жестоко судьба с самого начала обошлась с Мартой? И неужели я более жесток, чем те, кто продал ее в рабство в публичный дом? Я, наоборот, пытаюсь вернуть ее к реальности. Я сделал все, что мог. Я нашел ей жениха, я благословил ее помолвку. Элиас был блестящей партией. То, что произошло, в голове не укладывается...
Ванда, все качая головой, встала:
— Не переговорить мне тебя, Фред.
— Разве дело в том, кто кого переговорит?
Она глянула на молодого человека с укоризной:
— Скажи мне лишь одно, Фред.
— Что?
— Ты любишь ее? Хоть немного?
— Люблю, — тряхнул головой Фредерик. — Как верного друга и хорошего человека...
24
Марта уложила Гарета в колыбель, накрыла легким покрывалом, так как ночи теперь были теплыми, поцеловала в лоб и замурлыкала для него колыбельную. Никто никогда не учил ее этому, но она подбирала самые простые и ласковые слова, какие знала, и пела. И малыш засыпал, улыбаясь и слегка чмокая губами.
Задернув шторы на высоком узком окне, она зажгла ночник на столике, позвала из соседней комнаты младшую няню, которой полагалось дежурить ночью у колыбели королевича. Пухлая румяная деревенская женщина-кормилица в просторном домотканом платье, бесшумно вошла, присела в глубокое кресло у ночника и принялась за вязанье.
— Я прогуляюсь, а потом сменю тебя, — кивнула ей Марта.
Она вышла в гулкий коридор, прикрыла за собой дверь и вздохнула. Как трепетало все внутри. Потому что где-то, совсем рядом, был он. И ей хотелось видеть его именно сейчас, чтоб убедиться: не сон то, что он вернулся. Шурша платьем, она легко и быстро заскользила по коридору на галерею, оттуда, по лестнице — в нижние, уже сонные, залы и — в сад...
Марта нашла Фредерика за крепостной стеной, под ивами на берегу озера. Как более года назад — после похорон супруги — он стоял и рассеянно бросал в воду камушки. Она просто подошла сзади, почти не дыша, и обняла его за плечи. Потому что не было больше сил сдерживаться. Столько лет сдерживаться...
— Я боялась, боялась, — шептала она, прижимаясь к нему всем телом.
— Боялась? — спросил Фредерик, тоже боясь — боясь обернуться.
