Я не эколог в прямом смысле этой должности. Я строитель. После разведки и экспертной комиссии, установившей, что Пенелопа идеальна для жизни человека, сюда отправили звездолет с техникой, материалами и рабочими ресурсами. Мы возвели жилища, химическую лабораторию, нефтедобывающий комплекс и нефтеперерабатывающий заводик. Природные ископаемые Пенелопы не могли заинтересовать Землю, но были жизненно необходимы тем, кто здесь обоснуется. Нефть — это и топливо для энергоустановок, и горючее для транспорта, и синтетические каучуки, и пластмассы — то, без чего невозможно дальнейшее обустройство на планете. Здешняя нефть доступнее — Пенелопа горячее Земли, и процесс литогенеза происходит на меньших глубинах. То есть копнул ковшом экскаватора — и уже практически добрался до месторождения. Органика на Пенелопе иная, и свойства у нефти несколько отличаются от земного аналога. К примеру, на сей момент химическая лаборатория уже выпускала несколько лекарственных форм на основе паутины и нефти — форм уникальных. Земля была бы рада получить такой нежданный подарок от колонизируемой планеты.
Десять лет назад я прибыл на Пенелопу с еще двумя сотнями строителей, изучил местность и определил район, в котором можно было возвести город и комплекс, не навредив экологии региона уже в первые дни колонизации. Затем было два года изматывающей работы, работы до седьмого пота, до кровавых ладоней… После нашего доклада о готовности с Земли стартовал второй звездолет, с первыми переселенцами — с Матвеем Ильичом, Владимиром Петровичем, Татьяной и прочими. Мне было предложено остаться в городе в качестве коменданта — дожидаться потенциальных жителей, обустраивать их, руководить на первых порах. Вот почему я упоминал, что фактически мог бы сейчас быть на месте Матвея Ильича. Но таинственная новая планета влекла меня больше руководящей должности. Я и еще несколько десятков человек ушли из города и по праву первопоселенцев выбрали себе уголок покомфортнее — подальше от комплекса, поближе к природе. В поселке у нас тоже была химическая лаборатория, в поселке мы пытались изучить местные формы жизни, климат и так далее. Здесь было лучше, чем в городе, но и тут мне однажды стало скучно. Некомфортно. Одиноко. И я ушел — в леса, в паутину. Возможно, мы с Валей чем-то похожи?
Тварь размером даже не с корову, а как минимум с носорога сидела напротив меня. Сидела по-собачьи, на задних лапах. Хоботок подрагивал; в глазах метались многочисленные красные отражения садящегося светила; передние конечности, в которых все еще можно было узнать крылья, напряжены, когти растопырены.
Грязев наконец увидел скотину, издал горлом булькающий звук и заткнулся — я даже дыхание его перестал слышать.
Глаза в глаза. Десяток метров. Этой стремительной зверюге хватит секунды, чтобы одним махом срезать и меня, и главного инженера, застывшего за моей спиной, — уж я-то видел, как такие когти вспарывают, взрезают синтетические путы.
Глаза в глаза. Ни поднять ружье, ни сбежать я попросту не успевал.
Я больше года жил в лесах, в своей берлоге. Я изучал повадки представителей местной фауны, накапливал информацию, писал отчеты, изредка занося их в поселок. Я перезнакомился и с «зайцами», и с «птицами», они даже перестали меня бояться — там, в шестидесяти километрах отсюда. Единственное животное, которое ни разу не дало шанса даже приблизиться, — скотина. А теперь представитель этого вида пришел сам, сел напротив — и я не знаю, что мне делать. Располагай я временем и возможностью, я бы с радостью воспользовался таким подарком — я бы прикормил, дал привыкнуть к своему обществу, я бы каждый день приходил на эту поляну и сидел. Пока скотина не определила бы во мне если и не друга, то вполне безопасного соседа. Но сейчас возможности не было — сейчас откуда-то из-за спины вылетали вертолеты, полные людей, ощетинившихся стволами и праведным гневом, ведомых предводителем и целью. Пока невидимые и неслышимые, эти вертолеты таки приближались, а я не могу повернуться к скотине спиной, отнять коммуникатор у Грязева и скомандовать, добиться, развернуть любой ценой. Не могу отвернуться, потому что — глаза в глаза.
Тварь сама пришла на помощь: издав подобие вздоха, она шумно пошевелилась — зазвенели когти, брякнули друг о друга клыки.
— М-м-му… — задушенно протрубила скотина и подняла лапу.
Пошевелив в воздухе когтями, она вдруг резко ударила себя в грудь.
— Де! — вырвалось из недр груди.
Коготь опустился к мягкому брюху, оттянул шкуру:
— Ть… — отпущенной резинкой шлепнула упругая шкура.
Тварь задрала лапу выше, коготь переместился к наростам гребня:
— С-с-с-с-со-о-о-о… — тонко запели-заскрежетали щетины.
Еще один удар в грудь:
— Н!
Поведение обескураживало, ритуал наводил ужас — даже на меня, честно-честно. Что она хочет сделать? К чему она готовится?
Скотина повторила последовательность жестов. Замерла. Еще раз — и снова замерла. Она что-то показывает? Грудь, брюхо, спина, грудь. Да черт его знает! Может, это бессмысленно так же, как виляние хвостом у собаки — просто собачья эмоция, никакой информационной нагрузки! А если сообщение? Если скотина показывает, что Валя у нее в животе?
Господи, что за бред???
— Де! — била себя тварь.
— Ть… — чпокала кожа брюха.
— С-с-со-о-о-о… — шелестели чешуйки.
— Н! — утробно гудело внутри.
Деть. Сон.
У скотин нет пасти, речь им недоступна — в том понимании, которое мы вкладываем в термин. Но когда мы хотим сымитировать летящего жука, мы жужжим ртом, поскольку крыльев не имеем.
Деть. Сон.
— Ребенок спит? — робко спросил я.
— М-м-му! — коротко протрубил хоботок.
Скотина поднялась и, оглядываясь, пошла в сумерки.
Твою мать! Они еще и разумны… Нет, я и раньше нисколько не сомневался в сообразительности скотин, но даже в самых смелых мечтах не мог представить их за той гранью, которая разделяет умных животных и разумных существ!
Оставив ружье на поляне, я шагнул следом. Надежно укрытое от глаз паутинной галереей, расположилось на ночлег целое семейство. Впрочем, почему только на ночлег? Возможно, это место было их постоянным убежищем. Домом. У входа нас ждала еще одна взрослая особь, в дальнем конце галереи маячила, тревожно перетаптываясь с ноги на ногу, другая. Вглядываясь до рези в глазах в густой полумрак, я видел мягкие, пушистые кроватки-гнезда, в которых спали детеныши. Большие «кровати» взрослых скотин пустовали.
Слева направо, от одной стены галереи до другой, был растянут гамак. Сперва я не поверил глазам — но это действительно был гамак! Сплетенный из паутины, корявенький, но легко узнаваемый. В гамаке умиротворенно посапывала девочка. Под гамаком… Я едва не рассмеялся, настолько нелепым показался мне предмет, стоящий внизу, — аккуратно сымитированный из местных водорослей ночной горшок. Видимо, скотины посчитали его непременным атрибутом спальни человеческого детеныша.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
