Тогдашнее положение моей родины еще не испытавшей тех потрясений, через которые она прошла впоследствии, весьма отличалось от теперешнего. Это было затишке после шторма. Воспоминание о Барской конфедерации, несомненно, жило в народе. Противорусская партия, конечно, существовала, но она была слаба и бессильна оказать какое-либо сопротивление произвольным действиям русского посольства. Люди с наиболее высокой репутацией, имена которых произносили с наибольшим уважением, выдвинулись на Барской конфедерации, как, например, генерал Ржевусский. У этого человека должны были учиться те, кто желал работать над подготовкой более свободного существования для польского народа.
Под диктовку Пиатоли я написал по этому поводу мемориал, который и послал с верной оказией моим родителям, зная их образ мыслей, а также маршалу Игнатию Потоцкому и генералу Ржевусскому, зятьям моей тетки, княгини, жены маршала. Была надежда, что люди этого круга сообща окажут полезное влияние на ход дела и добьются некоторых практических результатов. Я помню, что провел всю ночь над перепиской этого мемориала; он произвел очень хорошее впечатление, и мне очень жаль, что не могу теперь найти его копии. Пиатоли более не разлучался с поляками и их делом. Он продолжал заниматься воспитанием князя Генриха и сопровождал княгиню в Англию, Вену и Галицию. По приезде его в Варшаву, во время великого сейма, ему предложено было место секретаря короля Станислава. То было время, когда король, освободившись от русского ига, присоединился к национальной партии. Своим влиянием и советами Пиатоли помогал удерживать короля на новом, искренно избранном им пути. Позже, когда этот несчастный король, поддавшись советам канцлера Хрептовича, конституционного министра иностранных дел, подчинился роковому решению Торговицкой конфедерации, аббат Пиатоли, потеряв надежду служить доброму делу, отказался от занимаемого им положения.
Пиатоли обладал большим воображением, помогавшим ему выходить из затруднений, но вместе с тем он всегда отличался и большим здравым смыслом, бескорыстием и способностью легко применяться к создавшемуся положению. После падения Польши он нашел себе убежище у герцогини Курляндской, познакомившейся с ним в Варшаве. Это было в то время, когда она явилась требовать от великого сейма возвращения своих прав на Курляндию. Она отличалась сильно развитым чувством пылкого патриотизма, которому не изменяла никогда. Курляндские дела заставили герцогиню приехать в Петербург. Пиатоли сопровождал ее. Встреча с ним доставила нам большое удовольствие; он не только не забыл наших прежних отношений, но, напротив, старался их возобновить. А я с своей стороны был в восторге от того, что в его лице получал себе такого надежного и способного помощника. Достаточно было наметить ему основные пункты какой-нибудь системы или дипломатической комбинации, и он тотчас же предусматривал всевозможные ее следствия. Обыкновенно он предлагал слишком много различных способов и приемов, но зато он отлично умел ограничивать и суживать свои предложения, сообразно сделанным ему замечаниям.
Тьер пользовался черновыми набросками наших первых совместных бесед о наших проектах и способах их выполнения. Составлять суждение по столь неполным материалам, которые явились лишь первоначальным наброском наших идей, было бы не только чрезмерно строго, это было бы и несправедливо; и, несомненно, Тьер был далек от несправедливых побуждений. Разумеется, я нисколько не обманывался насчет многих затруднений, которых нам следовало ожидать и которые в некоторых случаях могли оказаться непреодолимыми. Захват Гибралтара англичанами не оправдывался соображениями справедливости; то было, наоборот, насилием над международным правом. Отказавшись от этого, Англия могла бы отделить Испанию от Франции и связать ее с общими интересами Европы. Отправляясь в Мадрид к своему посту, барон Строганов, проезжая через Лондон, должен был коснуться там этого вопроса с возможно большей осторожностью, считаясь с британской обидчивостью. То была, так сказать, попытка приступить к изменению политики английского кабинета; попытки эти и до настоящего времени не дали удовлетворительных результатов. Хотя и отвергнутый в целом, план этот, однако, заключал в себе пункты, всплывавшие на поверхность всякий раз, когда подымался вопрос о восстановлении политической карты Европы. Германия, Нидерланды и Италия неоднократно возвращались к этой идее, занимавшей еще Карно в то время, когда он был членом Директории. К ней, действительно, и должны были возвращаться при разных обстоятельствах, так как идея эта лежала в самой природе вещей.
Предложения России могли удовлетворить Францию. Но плохой прием, оказанный им Англией, в особенности ее решительный отказ очистить Мальту, давали России право и основание выступит из коалиции. Такое решение, при твердом его проведении, придало бы иной характер переговорам и повело бы к иным результатам.
Общее направление умов в Европе отразилось и на России и увлекло за собой императора и его неофициальный комитет. Воспротивиться этому общему направлению значило бы навлечь на себя подозрение в готовности уступить внушениям Франции. Австрия уже вооружилась; она настаивала на составлении общего плана военных действий, с целью обеспечить себя от опасности чужеземного вторжения. Надлежало подумать о подготовке к выполнению этого общего плана, на случай, если бы война стала неизбежной. К этому и приступили в Петербурге, с одной стороны, совместно с Австрией, с другой — с Англией. Англия обязалась доставить деньги для вооружения Европы. Переговоры длились некоторое время и представляли большие затруднения. Английские дипломаты находили требования Австрии чрезмерными. Наконец, при помощи взаимных уступок пришли к соглашению. Часть субсидий была предназначена на долю Пруссии, которую мы не переставали воодушевлять и держать в курсе дел депешами, тон которых принимал все более настойчивый характер. Должен признаться, что маловероятность вступления Пруссии в состав коалиции не особенно огорчала меня. Я, конечно, не упускал ни одного довода, способного склонить ее к участию в союзе, но с удовольствием предвидел необходимость, в случае ее отказа, пренебречь ее требованиями, так как тогда Царство Польское восстановилось бы под скипетром Александра. Это было бы встречено с энтузиазмом, ибо в то время не было других способов воскресить Польшу, оставленную даже Францией.
Между тем Наполеон, как будто нарочно желая устранить всякую возможность мирного исхода, короновался королем Италии, совершенно не считаясь с правом престолонаследия. Овладев Генуэзской республикой, угрожая Неаполю и лишив всякой будущности Савойский дом, он этим еще более увеличил общее осуждение и, кроме того, отнял у России всякую надежду добиться тех условий, отказаться от которых ей не позволяла честь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
