В балете Рудольф оставил за собой роль продюсера, или, если следовать старой доброй сказке, феи-крестной, великодушной и заинтересованной. По правилам контракта он не мог танцевать премьеру, и эта честь была предоставлена Микаэлю Денару, однако при создании телевизионной версии Рудольф взял свое.
С нуреевской «Золушкой» балет Парижской оперы отправился на следующее лето в Нью-Йорк, но критика приняла это новое творение Рудольфа с прохладцей.
Кроме «Золушки», которая была гвоздем сезона, Парижская опера показала еще несколько новых балетов. Джером Роббинс согласился поставить «In memory of» для Сильви Гиллем, но отказался возобновить свой балет «En Sol», находившийся в репертуаре с 1975 года, капризно аргументируя это тем, что ему не оставили времени для репетиций. В репертуар вошли также одухотворенное произведение Джона Немайера «Magnificat», исполненное на фестивале в Авиньоне, балет Хосе Лимона «Павана Мавра», а также три балета Баланчина. Но самым незабываемым оказался вечер, на котором впервые исполнялись пять небольших балетов молодых американских хореографов: «Падшие ангелы» Кароль Армитаж, «Soon» Дэниэла Эзралоу, «Радуга» Элвина Николаиса, «Конверт» Дэвида Парсонса и потрясающий, на грани бесстыдства балет «Там, где висят золотые вишни» («In the middle, somewhat elevated») Уильяма Форсайта, поставленный специально для Сильви Гиллем и Микаэля Денара. Форсайт, малоизвестный во Франции, оказался самым большим выигрышем Нуреева.
Пятый сезон, в отличие от предыдущего, обманул ожидания. Не было заметных постановок, а лишь повторы прежних спектаклей, что объяснялось финансовыми трудностями. Предыдущие сезоны оказались слишком разорительными. Один вечер современной хореографии стоил так же дорого (если не еще дороже), как большая постановка Нуреева. Поэтому надо было равномерно распределить спектакли – новые и старые – в афише. Дважды в год давали классические серии («Лебединое озеро» и «Щелкунчик»), собиравшие полные залы. Несмотря на болезнь, Нуреев трижды танцевал Ротбарта и дважды Зигфрида (один раз с Сильви Гиллем) в «Лебедином…» и шесть раз Дроссельмейера в «Щелкунчике» с Элизабет Морен. Это было слишком много, и Нуреев знал это, но он также знал, что его дни как танцовщика отныне сочтены. И, увы, не только как танцовщика… В ноябре 1987 года, в перерывах между съемками телевизионной версии «Золушки», он отправился в Уфу, чтобы наконец увидеться со своей матерью. Возвращение было трудным, но жизнь продолжалась: приехав в Париж, Рудольф снова танцевал в «Щелкунчике», будто ничего не случилось…
В пятом сезоне труппа много гастролировала. После Бангкока и Китая апофеозом должны были стать полуторамесячные летние гастроли в Соединенных Штатах. В Нью-Йорке, Вашингтоне и Лос-Анджелесе предстояло показать три крупных спектакля – «Лебединое озеро», «Щелкунчика» и «Золушку», а также новые постановки – «Этюды» датчанина Харалда Ландера, «In the middle…» Форсайта и его же «Страдания святого Себастьяна». Эта программа наглядно отражала художественную политику Нуреева в Опере.
Очень сильным моментом турне был гала-концерт, организованный в Метрополитен-опера 27 июня в честь пятидесятилетия Нуреева. В тот вечер Нуреев заслужил самые большие почести. Под «Марш троянцев» Гектора Берлиоза прошли ученики Балетной школы (они тоже участвовали в турне, что было необычным), кордебалет и солисты. Дефиле имело оглушительный успех.
Нуреев танцевал «Песни странствующего подмастерья» Мориса Бежара с Шарлем Жюдом. По окончании спектакля американская публика спела ему «Happy birthday». На сцену, чтобы поздравить именинника, вышли звезды балета, прибывшие из разных стран8.
Любящая публика, поющая «С днем рождения тебя!», – можно ли было представить подобное в Опера Гарнье? Между тем это роскошное действо все же имело привкус апофеоза, возвещавшего близкий конец. Сам Рудольф, несомненно польщенный, бросил Джейн Хэрман, организатору этого гала-концерта: «Во всяком случае, ты делаешь все, лишь бы я побыстрее прекратил танцевать…»9.
В целом, однако, гастроли Гранд-опера оказались неудачными для принимающей стороны. «На некоторых спектаклях мы здорово прогорели, например на „Страданиях святого Себастьяна“ навязанных нам Рудольфом, которые вдобавок еще создали невероятные технические проблемы», – вспоминала Джейн Хэрман10. Метрополитен помнил об этом еще многие годы. Рудольф хорошо это чувствовал: «В Нью-Йорке люди на вас вешаются, но я не хотел бы здесь жить. Это не место для творчества. Это рынок, где продают и покупают, где потребляют искусство, как продукт. Мне нужна Европа. Мне подходит Париж»11.
Осенью 1988 года Париж начал проявлять нетерпение. Нуреев все чаще разъезжал по городам и весям, забирая с собой лучших артистов труппы, что не могло не вызвать сварливых пересудов. Назначения на роли часто проходили без него, а потом, после его возвращении, решение пересматривалось. Это тоже мало кому нравилось. За один год Нуреев умудрился сломать благотворное состояние июля 1986 года. И это дорого ему обошлось, потому что по контракту, который заканчивался в августе 1989 года, этот сезон был последним.
И все же контракт был продлен. Нуреев воспринял это как должное – еще бы, ведь он невероятно поднял престиж французского балета. Что же касается его постоянных отлучек, то он не считал, что они могут помешать осуществлению руководства. В конце концов, на этот случай у него была прекрасная тройка балетмейстеров, способных временно подменить его. Но машина понемногу начала пробуксовывать. Обстановка ухудшалась. Сезон не был волнующим, в репертуаре стояли «Раймонда», «Лебединое озеро» и «Дон Кихот» в постановке Нуреева, «Страдания святого Себастьяна» Форсайта и «Собор Парижской Богоматери» Ролана Пети, с которым Рудольф наконец-то помирился. Ожидалось, Уильям Форсайт подарит Опере новую постановку, но он предпочел театр Шатле.
Чтобы смягчить измену Форсайта, Нуреев нашел редкостную жемчужину: американку Твилу Тарп, умевшую с блеском соединять классическую виртуозность и бродвейскую раскрепощенность.
Твила Тарп, любимый хореограф Михаила Барышникова, рассказывала в своей автобиографии, что она «подпала под обаяние Сильви Гиллем, веселой рыжеволосой красавицы с такой растяжкой, что перед ней бледнела сама Эйфелева башня. Я, как и весь Париж, была у ее ног»12. Твила сказала Нурееву «да» именно потому, что хотела сделать балет специально для Гиллем, участие этой балерины в постановке было особым пунктом оговорено в контракте. Однако после первого месяца репетиций Гиллем вдруг пропала, не сочтя нужным предупредить Твилу.
