Однако Бежар продолжал упорствовать и 5 мая 1986 года опубликовал в «Фигаро» письмо, подписанное также Роланом Пети, в котором обличал деятельность Нуреева во главе балетной труппы Гранд-опера, но при этом ни разу не назвал его имени: «Танцовщик, столь заслуженный, каким он был ранее, не способен, подойдя к концу своей карьеры, управлять танцевальной труппой, а тем более ставить балеты. Хореографом становятся в двадцать лет – или никогда! […] Как французы, мы требуем начать национальное следствие, чтобы прекратить эту star-system в отношении личностей, не имеющих никакой квалификации для управления компанией и продвигающих хореографию, противоречащую как современности, так и традиционности».
Как ни странно, Нуреев не впал в негодование. Он отказался вступить в этот словесный поединок, который при Серже Лифаре наверняка закончился бы дуэлью. Рудольф не любил доказывать свою правоту и потому, видимо, решил отмолчаться. Надо сказать, что в то время, помимо борьбы с болезнью, ему надо было выполнить еще одно важное дело: срочно навестить Эрика Брюна в Торонто. Мужчина, которого он так любил, и танцовщик, которого он обожал, умирал от рака, дни его были сочтены. Через три дня после объявления Бежаром войны Рудольф вылетел в Нью-Йорк, а оттуда – в Торонто и прибыл в самый раз, чтобы сказать последнее «прости» Эрику Брюну. Брюн скончался через два дня, 1 апреля 1986 года.
В следующем месяце Нурееву продлили контракт на посту директора. А еще через год он возобновил исполнение бежаровских «Песен странствующего подмастерья» на всех сценах мира.
Настоящими жертвами этой истории оказались два солиста, ставшие звездами на один вечер. Реагировали они по-разному. Эрик Вю-Ан ушел из Оперы, а Манюэль Легри остался. И он правильно сделал, потому что его час вскоре пробил.
В начале июля, после триумфального турне по Японии – с программой, в которой мирно соседствовали творения Бежара и Нуреева!4 – труппа вылетела в Соединенные Штаты, впервые после 1948 года.
Гастроли проходили с триумфом, но один вечер был особенно примечательным. На сцене Метрополитен-опера одновременно выступили и французские, и американские артисты, последние под руководством Михаила Барышникова, который вот уже три года возглавлял Американский театр балета. Американцы дали «Push comes to shove» нью-йоркского хореографа Твилы Тарп, балет-фетиш не так давно получившего американское гражданство Барышникова. Французы предложили выжимку из «Раймонды», а также виртуозное па-де-де из «Корсара» в исполнении Сильви Гиллем и Патрика Дюпона. В зале, как и на сцене, обстановка была накалена до предела. Вечер открыл Джин Келли, американский актер, хореограф и режиссер, автор бессмертных мюзиклов «Поющие под дождем» и «Хелло, Долли!». Исполнили «Марсельезу» и американский гимн, с колосников посыпался дождь из конфетти, затем полетели яркие сине-бело-красные шарики… Нуреев и Барышников вместе с Лесли Карон, француженкой, танцевавшей у Ролана Пети в Балете Елисейских Полей, а потом по приглашению Джина Келли уехавшей в Голливуд на съемки «Американца в Париже» да так там и оставшейся, исполнили маленький номер из мюзикла «Chorus Line». Это был настоящий праздник танца, а заодно и праздник двух титанов, возглавивших прославленные коллективы. Однако критики все же признали победу французов. Как написала грозная критикесса из «Нью-Йорк Таймс» Анна Киссельгофф, «Балет Парижской оперы, очевидно, стал самой лучшей танцевальной компанией мира».
Патрис Барт вспоминал: «Во время последнего представления „Лебединого озера“ в Нью-Йорке Рудольф танцевал Принца с Ноэллой Понтуа, а я был Ротбартом. Это было безумие. Вызовы были бесконечными. То же самое было и с „Раймондой“, когда он танцевал третий акт с Флоранс Клер. Рудольф доказал нам еще раз, что американцы не зря возносят его»5.
Между тем отдельные издания оспаривали хореографический талант Нуреева. Например, «Уолл Стрит Джорнэл» квалифицировала «Лебединое озеро» как «акт вандализма» по отношению к классике, а «Тайм» посчитала постановку «грубой и эксцентричной». Но критика только подогревала интерес зрителей. Фактически, Рудольф выиграл свой поединок с Морисом Бежаром и Роланом Пети: он оказался великолепным послом танца… французского танца.
А под конец я расскажу о поступке, который лучше всего характеризует Нуреева. Он отказался включить «Арепо» в программу гастролей, но в первый же день турне дал станцевать в «Раймонде» Мануэлю Легри – с тем чтобы назначить его звездой прямо на сцене Метрополитен-опера, перед рукоплещущим Нью-Йорком! В споре с Бежаром Рудольф оставил за собой последнее веское слово.
Дело Бежара, как и американское турне, оказало положительное влияние на статус Нуреева, который с блеском превратил кризисную ситуацию в благодатную для себя. Отныне Нуреев знал, чего можно ожидать от каждого из своих 150 танцовщиков. «Я сижу на вулкане, который может начать извергаться в любую минуту», – признался он американскому журналисту как раз накануне американского турне6, но все волшебным образом изменилось. Труппа прониклась его способом управлять и попыталась найти в его недостатках достоинства. Да, у шефа холерическая нетерпеливость, но это все же лучше, чем угрюмая раздражительность. Да, его вычурная стилистика уже всех достала, но зато и результат налицо – публика получает отшлифованные спектакли. Да, можно относиться предвзято к эклектике в составлении программ, но в то же время такие «разношерстные» программы позволяют показать все возможности танцовщиков. Как вы уже знаете, Рудольф пригласил всю труппу на свое ранчо в Вирджинии, и это тоже свидетельствует о примирении царя со своими подданными. «Американское турне оказало поистине положительное влияние на компанию», – подтвердил Жан-Мари Дидьер7.
Сезон 1986–1987 годов Нуреев начал с подготовки спектакля, специально созданного для труппы, которую он теперь знал со всех сторон. «Золушка», показанная в Опера Гарнье 25 октября 1986 года, явилась настоящим хореографическим подарком для Сильви Гиллем и Шарля Жюда. Нуреев всегда восхищался Сильви Гиллем, которая обладала невероятной техничностью, Золушка стопроцентно была ее роль. И надо сказать, что Нуреев был в восторге от Сильви не только как от танцовщицы, но и как от женщины, страстной и своенравной, требовательной и упрямой. Однажды он даже признался, что она была единственной женщиной, на которой он мог бы жениться. И он был почти серьезен.
В балете Рудольф оставил за собой роль продюсера, или, если следовать старой доброй сказке, феи-крестной, великодушной и заинтересованной. По правилам контракта он не мог танцевать премьеру, и эта честь была предоставлена Микаэлю Денару, однако при создании телевизионной версии Рудольф взял свое.
