Читаем без скачивания Цивилизация классической Европы - Пьер Шоню

Революция по Копернику не возымела немедленной реакции, по крайней мере в католической Европе. Лютерово пожимание плечами не было выражением шокированного здравого смысла. Меланхтон, выразитель ортодоксии лютеранской реформации, был более суров. Претензия двигать Землю и остановить Солнце показалась ему абсурдной. Хорошо ли просматривалось основание для его недоверия? Меланхтон, в противовес Лютеру, всегда стремился к сохранению в реформированной Европе реалистической схоластики. В отличие от лютеранского номинализма, можно было говорить о его томизме. Резоны Меланхтона были основаны на Слове Божием. Они были аналогичны тем, которые толкнут Рим к действию, но позднее: осуждение Коперника датируется 1616 годом, Галилея — 1632-м. Во имя Аристотеля. Что значило это двойное осуждение начала XVII века? Рев осла схоластики. Головокружение от новых масштабов великого творения Божия. Ужас перед бесконечными пространствами. Это Аристотель осудил Коперника и Галилея в начале XVII века во имя былой, одержанной в XIII веке греческим несесситаризмом благодаря святому Фоме (1225–1274) победы над августинианством и позднейшим утверждением Этьена Тампье 1277 года о возможности бесконечности, множественности, движения мира исходя из суверенного могущества воли являющего себя Бога.

Космос, окончательно разрушенный Рене Декартом, — это замкнутый мир Аристотеля, не абсурдный маленький круглый шар, плавающий в бесконечной пустоте, но мир, равнообъемный физическому пространству. Вне Вселенной Эйнштейна, как и вне Вселенной Аристотеля, нет ничего, даже пустоты. До такой степени, что даже выражение «вне» не имеет смысла. Был ли мир, который просуществовал до конца XVI века, столь же строго незыблем, как мир Эйнштейна? Вероятно, по заблуждению еретический космос Аристотеля будет рассматриваться теологами римской инквизиции как необходимый для Откровения.

Если конец аристотелева космоса знаменует отправной пункт нововременной мысли, то сам путь открывает Джордано Бруно (1548–1600). И он же его жертва. Арестованный инквизицией в 1593 году, отлученный от церкви после семи лет заключения и сожженный на костре в Риме 17 февраля 1600 года, Джордано Бруно не был ни астрономом, ни физиком, скорее философом и теологом. «Гениальной интуицией, опережая Галилея. превосходя Диггса. Бенедетти. Бруно освободил присущую современной астрономии приверженность бесконечности и противопоставил средневековому представлению о космосе, упорядоченном и конечном», сохраненному Коперником и Кеплером, «свою собственную догадку о бесконечной Вселенной, безграничной и неисчислимой», населенной бесконечным числом миров, подобных нашему. Он публикуется на латыни в 1591-м и еще в 1593 году. Возможно, ему не простили то, что он написал на итальянском в 1584 году свою «Del infinito, universo е mondi» («О бесконечности, Вселенной и мирах»)? Здесь с большей силой выражено то, что предчувствовал Николай Кузанский: если мир конечен, его не будет нигде, иначе говоря, в небытии он будет само небытие. Подобный Богу, мир без границ есть, однако, меньше, чем точка, ничто. «И между тем именно ничтожество мира и тел, которые его составляют, обусловливает его бесконечность. мир, сотворенный Богом, чтобы быть совершенным и достойным своего творца, должен необходимо содержать все, что может быть объектом творения, то есть существа индивидуальные и неисчислимые, земли, звезды, солнца и миры. Таким образом. Богу потребно бесконечное пространство, чтобы поместить в нем свои бесконечные творения». Но не заменит ли Бога этот бесконечный мир, как во времена Лапласа? В этом коренное различие, которое отделяет всю бесконечность мира от совершенной бесконечности Бога: «.Я говорю, что Бог совершенно бесконечен, поскольку Он целиком в мире и в каждой из его частей, бесконечно и полностью; в отличие от бесконечности Вселенной, которая целиком пребывает во всем, но не в частях, которые мы можем постичь, если только по отношению к бесконечности они могут быть названы частями». Во имя греческого несесситаризма был сожжен 17 февраля 1600 года Джордано Бруно, великий христианин великого религиозного века, за то, что провозгласил всемогущество библейского Бога перед миром аристотелианской инквизиции.

Декарт без экивоков толкнул мир в бесконечность. Для него было бесспорным reductio scientiae ad geometriam,[119] поскольку материя совместима с пространством. Таким образом, материальная Вселенная совмещается с пространством евклидовой геометрии. Таким образом, новая Вселенная — «объект геометров, который я понимаю как протяженное тело, или пространство (поскольку невозможно представить пространство, ограниченное другим пространством), простертое в длину, ширину и высоту, или бездну, делимую на различные части, способные обладать различной конфигурацией и размерами.». Но Декарт был более искусен в философском языке, нежели Джордано Бруно, — если он сокрушал схоластику, то знал соответствующие приемы, остерегаясь лишний раз затрагивать слишком неклассическое различие между «вполне бесконечным» миром и «совершенно бесконечным» Богом. Он принял терминологию Николая Кузанского, автора прекрасного образа круга, окружность которого нигде, а центр — повсюду, мир — «безграничен», только Бог — «бесконечен».

Мир Декарта безграничен и — вынужденное упрощение — полон. Для нас это обернулось идеями неуловимой всепроникающей материи, наивной динамики толчка, круговорота двигательных сил. Все это, несколько упрощенное, будет существовать вплоть до Ньютона. Этот выбор имел по крайней мере одно преимущество: он сглаживал резкость разрыва, поскольку в конечном счете фактически, если не формально, сохранял практическое сосуществование пространства и материи.

Самая большая трудность современной космологии после Декарта и вплоть до 1915 года (выбор Эйнштейна в пользу римановского космоса) проистекала от пространства, которое существует там, где нет ничего.

Это была трудность такой степени, что классической космологии, чтобы оставаться логичной, пришлось бы строго придерживаться взглядов Ньютона: пространство есть Sensorium Dei, или, если угодно, оно существует лишь в Боге. Бесконечное пространство в когерентной философии — это Бог, непрерывно творящий мир (Мальбранш), Бог, вмешивающийся во все каждое мгновенье (Ньютон). Лапласова Вселенная без БЬга, какой она была представлена и предложена, есть философский абсурд. Что не помешало ей одержать победу. Триумф абсурда — при любых обстоятельствах — самый предсказуемый и самый естественный из исходов.

«Бог философа и его мир, — пишет Койре, — всегда соотносятся. Однако, в отличие от большинства богов-предшественников, Бог Декарта не был символизируем созданными им вещами». Он являет себя в мире только через непреложность, метафизическую основу, стало быть, обеспечивает торжество необходимых законов инерции и сохранения движения по Галилею.

Между Богом и миром нет аналогии, никаких imagines,[120] никаких Vestigia Dei in mundo.[121] «Не примешь ты ни образа готового, ни формы вещей видимых или невидимых». Всякий образ Божий, всякое суждение о Боге в конечном счете есть идол и, следовательно, объект первой заповеди Ветхого Завета. Таким образом, Бога нельзя узнать иначе чем Открывающим Себя. Поскольку между ним и его творением различие абсолютно, неустранимо, непреодолимо, непостижимо, неосмыслимо, Бога можно узнать только в меру и в пределах Откровения, иначе говоря, Воплощения: «.Благодать и действительность пришли через Иисуса Христа. Бога не видел никто никогда; единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил Его» (Иоан. 1:18). В Европе были лишь два философа (все остальные пришлись на долю Греции): Декарт и Гегель, тот и другой впереди мира. Только они были способны охватить и преодолеть противоречия. Вот почему есть левые гегельянцы и правые гегельянцы, так же как есть левые картезианцы и правые картезианцы: Спиноза и Мальбранш. Нет, Спиноза и неоавгустинианство теоцентриков католической реформации. Не случайно все то, что неудачно называют янсенизмом, иначе говоря, просто все значимое в католической мысли XVII столетия является, с философской точки зрения, картезианством. Теологическая мысль, которая считала себя целиком сконцентрированной на Откровении, была лишь томистской схоластикой, гуманизм и устарелый модернизм которой богохульствовали в каждом слове. Она без труда нашла себе опору среди отцов церкви. Она стала августинианской. Католическая реформа была августинианской и картезианской, эта связь давно установлена Анри Гуйе. Но Дом Робер Дегабе[122] (родился в начале XVII века под Верденом), теолог-ванист, говорил об этом просто: философия «господина Декарта, будучи очищена от ошибок, имеет особую связь с истиной и древней теологией, которую извлекают из Писания и Предания и прежде всего из работ святого Августина». В другом месте, обращаясь к ванистам, он приветствует принятие ими картезианства: «Не следует удивляться, что причины, которые связали вас с теологией святого Августина, заставили вас еще и принять философию, которая почти целиком основана на принципах, проистекающих от геометрического, бесспорно наставляющего метода». Так соединились космология и теология. После Декарта для мыслящего человека уже не будет иного возможного христианства, кроме фундаментально христианского. Deus sive Natura. Спиноза или Сен-Сиран, Гомар, раскол — ряд можно продолжить, расширяя пределы. Декарт отмел и аристотелеву Вселенную под колпаком, и Бога в образе человека кощунственной антропотеологии христианских гуманистов от реалистической схоластики святого Фомы до суммы истин отцаГарасса.[123]