Разумеется, это было ошеломляюще. Изменение масштабов мира — дело не только философов и ученых; оно задевает не только разум, но и чувство.
Земля не перевернулась; еще Эратосфен высчитал точно, едва ли не идеально, все 12 742 км нашего земного радиуса, и кругосветное путешествие Магеллана экспериментально подтвердило это. В конце XVI — начале XVII века рухнули представления Посидония и Марина Тирского, считавших Землю маленькой, благодаря чему Христофор Колумб и дошел по ошибке до Америки. Земля стала более известной.
А вот небо исследовалось через зрительную трубу. По общепринятым оценкам Марена Мерсенна, в 30-е годы XVII века средние показатели расстояния от Солнца до Земли равнялись 1 142 земным радиусам, или примерно 6 млн. 500 тыс. км (вместо 148 млн. км — реальное расстояние). В 24 раза меньше. Что касается звезд, которые даже Кеплер закреплял на неподвижной сфере, то они, как предполагали, находятся в среднем в 14 тыс. радиусов, или в 79 млн. км от Земли, — т. е. на расстоянии менее 5 минут прохождения света (Альфа Центавра находится в 4 годах 4 месяцах; 2–3 тыс. лет — вот подходящий порядок величин; что касается галактик, то счет должен идти на сотни миллионов лет). Астрономия конца XVI — начала XVII века помещает, таким образом, неподвижную сферу, предел замкнутого космоса, гранью которого является уже даже не пространство, а ничто (за гранью которого само слово ничто не имеет смысла), на расстоянии несколько меньшем половины реальной дистанции между Землей и Солнцем.
Откуда такая ошибка? Астрономическая труба увеличивает планеты, но не звезды. Для измерения расстояний «тогда располагали лишь расчетными параллаксами для двух точек, расположенных на Земле, идея измерения параллакса земной орбиты возникнет только в XVIII веке, а результаты даст только в XIX столетии». Таким образом, вот мера того, что Робер Ленобль изящно назвал мирком Дона Камилло, характерным для классицизма. Впрочем, скорее для преклассицизма, ибо первый точный зондаж безграничности мира датируется 1672 годом. И Робер Ленобль едва ли не забавляется, когда пишет: «В центр Земли еще помещали достаточно единодушно ад, как во времена Вергилия и Данте. В Ирландии в большом почете оставалось чистилище святого Патрика. По ту сторону сферы звезд, то есть примерно на середине дистанции до того места, где мы помещаем Солнце, — после 1958 года досягаемого для ракет, — восседает в своем сиянии Бог в окружении ангелов и блаженных». Религия давно уже нуждалась в материальном подкреплении, в пространственной локализации. «Но настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине» (Иоан. 4:23).
Все придет в движение, поначалу медленно. Обратите внимание: мир Декарта безграничен, по выражению специалиста, практически бесконечен в обиходном смысле, но это еще и Вселенная философа, а не астронома. Мерсенн, который воспринял и распространил вышеприведенные расстояния, был решительным коперникианцем. Итак, в силу простого размышления, коперникианцы (вскоре после Галилея в науке уже будут одни только коперникианцы, сомнения Паскаля были тактическими, но «вечное безмолвие бесконечного пространства» есть картезианство, стало быть, тем более коперникианство) испытывали потребность в более просторном небе, чем то, которое было свойственно космологии Птолемея или Тихо Браге: «Громадная орбита Земли вокруг Солнца не меняла ни сияния Солнца, ни величины, ни формы созвездий». Возможности зрительной трубы возрастали, но всякий раз неизменные звезды презирали наши тщетные усилия. Таким образом, Коперник, потом Галилей предложили отодвинуть неподвижную сферу. Возникла мысль, что неподвижная сфера может быть не единственной и звезды расположены в разных плоскостях. Простые рассуждения, которые ничем не подтверждались. Конкретное измерение мира началось в 1672 году в связи с чудесным предприятием Жана Пикара (1620–1682), главы французской астрономии до прихода Кассини, вдохновителя Обсерватории от самого ее основания (1667). Он поднял зрительную трубу на четверть круга (радиусом 1,03 м), который использовал для измерения земного радиуса. В 1672 году ему удалось уточнить расстояние от Земли до Солнца. Во время путешествия в Ураниборг (Дания) для восстановления некоторых наблюдений Тихо Браге, имя которого преследовало астрономию XVII века, он случайно, не вполне отдавая себе отчет, открыл феномен аберрации, иначе говоря, видимый результат сложения скорости светового луча и скорости Земли в ходе ее годового движения. Он организовал в Париже центр лучших астрономов-наблюдателей: Пикар, Озу, Рёмер, Гюйгенс, во главе прежде всего с великим Жаном Домиником Кассини, родившимся в графстве Ницца в 1625 году, наследником Кавальери по кафедре математики в Болонском университете, приглашенным в Париж Людовиком XIV и принявшим французское подданство в 1673 году. Кассини открыл деление колец Сатурна (сохранился термин «деление Кассини» для обозначения интервала между кольцами). Он взялся за крупную проблему медицейских планет (ошибочно названных так Галилеем четырех первых спутников Юпитера), составил точную таблицу и поручил работу Рёмеру. И вот Рёмер сверх ожидания констатирует опережение либо систематическое запаздывание затмений, по мере того как Юпитер пребывает в противостоянии либо в совпадении: общее расстояние вдвое превышало время прохождения света от Солнца до Земли. «Сообщение Рёмера (Г. Валусенки) о скорости света пришлось на 22 ноября 1675 года, о чем напоминает мемориальная доска в Парижской обсерватории.»: 22 ноября 1675 года измерена — это было пока лишь установление порядка величины — скорость света. Декартов бесконечный мир вскоре обретет меру (время-свет) своей безмерности.
Мера пространства — мера времени. Обе тесно связаны. Мы уже касались рассуждений Декарта в «Метеорах». Мерсенн отводил три тысячи лет в дополнение к четырем тысячам лет, предшествовавшим явлению Христа. Но размышления Декарта об открытиях Фабрициуса, Галилея и Шейнера, иначе говоря, первый набросок современной теории происхождения Солнечной системы, отправной пункт рассуждений, кульминацией которых будет теория Лапласа (1747–1827), окончательно поставили все под сомнение. Безвозвратный уход пространства за пределы чувственных данных сопровождался и выходом за эти рамки времени. Тысячелетиям и даже миллионолетиям световых лет стали созвучны сотни тысяч и сотни миллионов лет временных. Реакция XVII века не была немедленной. «Дело Галилея относится к XVIII, а не к XVII веку», — не без основания пишет Робер Ленобль. Кризис долготы времени, тем не менее, был более непосредственным и более серьезным, чем безмерность пространства. В мыслях Паскаля, который резюмировал весь космический ужас классической эпохи, вечное безмолвие давит тяжелее, хотя пространства бесконечны, вечное взято не в специфическом смысле философского языка, но в смысле языка обыденного, иначе говоря, не как абстракция времени, но как бесконечность во времени; если что и взволновало столь сильно классический мир в его открытии, так это неизбывность бесконечного мира. Человек Запада не способен абстрагироваться от времени; вот почему ему так больно слышать Слово вечной жизни, которое он неизбежно путает с каким-то увековечением измеримого времени. Известны ребяческие опыты Бюффона в следующем веке. Эти круглые полированные шары, кованные «наитончайшим по возможности образом, из материалов. которые могут воспроизвести здесь минеральный мир», — так он будет изучать охлаждение и исходя из таких гротескных данных тщиться вычислить время, необходимое для охлаждения Земли. Таковы гримасы классической науки, когда она делается не декартами и ньютонами, а людьми заурядными. В сущности, все-таки ничего фундаментально нового. Если бесконечность Бруно и безграничность Декарта, как и бесконечность Демокрита, — это философские идеи, расстояния Рёмера, Пикара и Кассини — это расстояния измеренные; постоянство Аристотеля, без труда совмещенное схоластами с творением вечного Бога, — это идея философская, но гротескные шары Бюффона и первые окаменелости. введение конкретной меры времени, времени, которое больше не соизмеримо ни с человеческой жизнью, ни с исторической памятью человека! Таким образом, геология, настоящая, а не прежние измышления, — еще один небольшой пример незаурядной интуиции Декарта в его «Principia Philosophiae», вышедших в Амстердаме в 1644 году, — геология Стенона (Нильса Стенсена, 1638–1686), особенно геология английской школы в работах Роберта Гука, Эдварда Ллойда, Джона Вудварда, Мартина Листера, труды немецкой школы от Атанаса Кирхера (1601–1680) до вездесущего Лейбница, — эта геология сталкивается с окаменелостями. Роберту Гуку (1635–1703), самому великому из англичан классической эры, если бы не Ньютон, которому Гук противопоставил сам себя и который раздавил его без малейшей злости, со всей высоты своего космического гения, — Роберту Гуку принадлежит заслуга одного из первых исследований под микроскопом мелких окаменелых животных, в частности фораминифер рода роталиа.
