историю своей жизни, размышляя об изменениях, которые могли бы сделать ее приемлемой для моего дяди. В ней рассказывалось о том, как догмы и доктрины связывали меня и тащили по тропе, которую я никогда бы не выбрал при других обстоятельствах. Однако мое повествование едва ли помогло бы мне завоевать доверие повстанцев.
– Что это? – спросила Шипящая-Кошка однажды вечером, когда я сидел возле жаровни и работал над книгой, дожидаясь, когда Доктор Шо приготовит рагу, наполнявшее пещеру аппетитным запахом. – Я уже видела твои записи. Ты рассказываешь о своих многочисленных ошибках?
Я положил книгу на обычное место рядом с постелью.
– Что-то вроде того, – ответил я.
Она хмыкнула, опустошила свою чашку и попросила добавки.
– Поешь чего-нибудь, Пес, – сказала она. – У нас есть время еще для нескольких ошибок, до того как мы отправимся спать.
– Я думал, что ты могла изменять форму уже через несколько лет после того, как мать оторвала тебя от груди.
Шипящая-Кошка прошлась по единственной комнате своего дома. Был вечер, я сидел в углу, пытаясь в очередной раз погасить ее пламя.
– Узор мира на твоей стороне, мальчик! Все, и я говорю серьезно, – она принялась размахивать руками, заставляя черепа в волосах стучать друг о друга, – все хочет, чтобы пламя погасло, за исключением меня. Почему же ты не можешь с ним справиться?
– Он пытается, Кошка, – проворчал Доктор Шо, сидевший в своем углу, где он в сотый раз раскладывал лекарственные растения по отделениям сундучка.
– Если бы он не пытался, я бы чувствовала себя гораздо лучше, – сказала Шипящая-Кошка. – Еще раз, а потом снова, до тех пор, пока не сделаешь все правильно или свалишься от изнеможения.
Железный клин торчал из узора мира, пока языки пламени лизали ее пальцы. Я закрыл глаза. Теперь это получилось быстро – потянуться и коснуться ее воли. Проблема возникала в следующий момент. Ее заклинание оставалось неподатливым, точно гора, – хотя теперь я знал, изучая узор, что даже горы двигались.
Почувствуй мир таким, каким он хочет быть, – сказала она. Как будто это было возможно без преодоления ее воли и сотворенного ею пламени.
Сосредоточься не на преодолении, а на том, что изменилось, – переходя от одного мгновения к другому. Все, что будет предопределено к тому, что было, – настоящий момент лишь мостик между ними.
Я подумал о своей жизни, о каждом прошедшем моменте, рожденном из предыдущего, так что все вместе становилось бессмысленным без каждой отдельной части. Глупый-Пес не появился бы в пещере Шипящей-Кошки, если бы Ольха не побывал в Ан-Забате. Но Ольха в Ан-Забате – это не тот Ольха, что наблюдал за смертью Иволги. Я был каждым из них – и ни одним. Я был мостиком между долгим, болезненным настоящим и неизвестным будущим.
Как я когда-то наблюдал за Атар, чтобы овладеть танцами Ан-Забата, теперь я ощущал ритм узора мира и следовал за его шагами, узнавая их, как главы истории мира, главы моей жизни, и каждая была бессмысленной без любой из предыдущих. Когда я вернулся к железному клину, я знал, что должно находиться на его месте. Однако кое-чего не хватало.
Я понимал узор. Я знал, что должно заменить железный клин пламени Шипящей-Кошки, след ее магии в мире. Я пожелал, чтобы узор оттолкнул клин и стал целым, однако чувствовал сопротивление самого узора.
Пламя Шипящей-Кошки погасло, но не из-за моих усилий.
Она стояла надо мной, стиснув челюсти и склонив голову набок, и я почувствовал не только оценивающий взгляд ее глаз, но и пустые взгляды черепов, вплетенных в ее волосы.
– На сегодня достаточно, – сказала она.
Полный разочарования, я улегся на свой матрас, как и каждую ночь за прошедшие два месяца.
На этот раз я спал очень крепко и меня не тревожили сны, а разбудил влажный нос, ткнувшийся мне в шею, и тревожное подвывание Окары. Я погладил собачьи уши, но он отступил назад, продолжая скулить.
– Что случилось? – спросил я и выбрался из-под ветхого одеяла.
И сразу почувствовал тяжесть, наполнившую узор мира, – тяжесть, которую я всегда мог узнать.
Лабиринт канона, где-то на северо-востоке.
Голос императора.
В доме было пусто, не считая меня и Окары. Огонь в жаровне едва тлел. Сундучок с лекарствами Доктора Шо стоял рядом с матрасом, где он и находился в течение этих двух месяцев. Отсутствовала книга моей жизни, которая должна была лежать рядом с моим матрасом, но сейчас я не мог ее отыскать.
Я услышал потрескивание огня за дверью.
Шипящая-Кошка сидела возле костра. И казалось, черепа в ее волосах наблюдали за мной. Она не поднимала головы, ее лицо оставалось в тени, пока Шипящая-Кошка читала мою исповедь.
– Ты нацарапал здесь настоящий хаос рун, мальчик, – сказала она тихим, сдержанным голосом. – Слушай, может, мне стоит потыкать в них моей иголкой, чтобы посмотреть, как они потрескаются?
Что я мог ответить? Было недостаточно того, что я признал свои ошибки. Быть в мире – значит, находиться рядом с другими людьми.
– Ты прочитала мои записи, – сказал я. – Что ты теперь скажешь обо мне?
– Там, где ты появляешься, мир меняется к худшему. Люди умирают. Разрушаются города. – Ее лицо исказилось, как у матери, которая потеряла ребенка, а потом она продолжала: – Ты говоришь о сохранении вещей и голодающих детях Ан-Забата, словно тебя это заботит. Как ты думаешь, те дети пережили падение города?
– Нет, – сказал я. – Я скорблю об их смерти, как Атар и Катиз. Но их смерти были нафнет…
– Не позволяй этому слову слетать с твоего языка – или я его тебе отрежу, – прорычала она. – Я знаю, кто ты есть и чего хочешь. Я думала, ты желаешь истины. Теперь я вижу, что тебе нужна лишь власть. Оружие. Способ за себя отомстить.
– Я хочу учиться, Шипящая-Кошка. Действительно хочу.
– Как ты можешь, когда ты несешь в себе все это? – Она взмахнула книгой, тряхнула головой и бросила ее мне через костер.
Бамбуковые дощечки со стуком упали у моих ног.
– Я пыталась понять, почему ты подходил так близко, но никак не мог навязать свою волю узору мира. Ну… вот, я нашла.
Я снова ощутил изменение далекой тяжести канона.
Шипящая-Кошка также его почувствовала и заметно помрачнела.
– Даже сейчас их битвы тебя отвлекают. Я слишком тебе доверяла. Твой самый первый ответ был честным. Мне не следовало начинать тебя учить.
– Но разве я не могу стремиться к истине и одновременно противостоять империи? – спросил я.
– Какое значение для узора мира имеет то, какой король где сидит и какие линии нарисованы на
