«Неужели они все с рождения сумасшедшие? Что еще можно сделать, кроме как вырвать их с корнем и очистить от них мир?»
XV
За три дня до того, как они добрались до стоянки Данхет, Джоссерек и Дония добились, наконец, расположения Кроны.
Все это время Джоссерек чувствовал, как растет в нем досада на его спутниц.
Когда он освещал фонарем спины тех женщин-бродяг, ему казалось, что его терпение вот-вот лопнет. Он не испытывал ничего подобного с тех пор, когда еще мальчишкой стоял перед судьей в Ичинге. Это чувство было хуже ненависти. Он продолжал путь, стиснув зубы. На стоянке он мог бы получить средства для поездки домой и заодно расспросить о дороге.
Уже на второй вечер Крона отвлеклась от своих размышлений и мягко обратилась к нему с каким-то вопросом. Она перестала дичиться и все чаще проявляла искренний интерес и дружеское участие к своим спутникам. На пятый день пути они добрались до Данхета, и в эту ночь Дония сама предложила себя Джоссереку.
Утром шестого дня они попрощались с хозяевами стоянки и с Кроной, расцеловав ее на прощание. В этих районах рогавикьянский дух чувствовался гораздо сильнее, чем в любом другом месте, где Джоссереку доводилось бывать раньше. Луна была уже в третьей четверти, и на равнинах было светло даже глубокой ночью.
На седьмую ночь Дония была медлительнее и задумчивее, чем обычно. Она часто тихонько улыбалась, смотрела на звезды, приподнявшись на локте, ерошила ему бороду. Если верить тому, что им рассказали в Данхете, к утру они должны были встретить какую-нибудь из семей Аулхонта. Он неловко попытался снова пробудить в ней нежность, хотел сказать, что все равно всегда будет заботиться о ней, но она не дала произнести эти слова. Она всегда уходила от этих разговоров. Он думал, способна ли она — или кто-нибудь еще из ее народа — смотреть на другого человека так, как он смотрел на нее.
На рассвете они быстро собрались и выехали, не разговаривая на эту тему. На равнине солнечные пятна перемежались с тенями облаков, стало немного прохладней. В стороне от дороги темнели сосновые рощицы, ивы свешивали свои ветви над болотами, заросшими брусникой, трава серебрилась на складках холмов, как шерсть здорового животного. От земли поднималось тепло, в воздушных потоках парил орел, рысь грелась на скале, жеребец с гривой, развивающейся как флаг на ветру, вел табун своих кобылиц все дальше и дальше. Жизни здесь было в миллион раз больше, чем в других, даже более обширных краях. «Как все здесь радуются новому лету», — подумал Джоссерек.
Один раз они увидели вдали всадников.
— Это дозор, чтобы захватчики не застали врасплох, — решила Дония. В Данхете хорошо знали о частых набегах имперцев. И половины дня не проходило без нападения, но когда к рогавикьянцам подходило подкрепление, чужаки отступали. Дония злобно выругалась, когда узнала, что враги не только совершают опустошительные набеги на стоянки, а кроме того устраивают хорошо организованные облавы на крупных животных.
— Ты что, не хочешь узнать последние новости? — спросил Джоссерек, но Дония продолжала скакать в прежнем направлении, не обращая внимания на дозор.
— Мы скоро приедем.
В полдень они достигли цели путешествия. Палатки, фургоны, стада животных, люди образовывали вокруг пруда, заросшего кувшинками, лагерь.
— Э, да они-таки образовали союз, как мы и слышали, — произнесла Дония. — Ну что ж, так безопаснее. — Здесь Аулхонт, Вайлдгэйт, Дьювол Дэйл… Хэй! — И она пустила свою лошадь галопом.
Людей было много. Сегодня либо вообще никто не пошел на охоту, либо ушедших было очень немного. Большинство занималось забоем скота и готовились, чтобы двинуться дальше. Джоссерек заметил, что сам забой был поручен отдельным людям или группам родственников, которые занимались своим делом в нескольких ярдах друг от друга. На него и Донию они бросали короткие взгляды, немногословно приветствовали, когда они проходили мимо, хотя Джоссерек был чужестранцем, а Дония явилась после долгого отсутствия. Люди полагали, что если им понадобится помощь или сочувствие, они сами обратятся к кому надо, а навязывать что-либо, пусть даже из лучших побуждений, невежливо. Это было мало похоже на прием, оказанный путникам в Братстве Равен Рэст, но тогда и ситуация была иной, включая само их появление. Но здесь Донию ждала семья, поэтому она не останавливалась, чтобы перекинуться с кем-нибудь парой слов, да никто от нее этого и не ждал.
Около своего шатра она осадила лошадь. Шатер — больше и красивее большинства остальных — был сделан из вощеного шелка, а не из кожи. На главном куполе развевалось знамя — серебряное шитье на темной ткани. Родственники Донии были заняты на улице: резали скот, обдирали его, скоблили шкуры, готовили на костре еду, чистили доспехи; несколько мальчиков тренировались в стрельбе из лука, не из охотничьего, а из боевого, девочки кидали ножи или тонкие стилеты; маленькие дети ухаживали за грудными младенцами. Вокруг костра лениво развалились ленивые собаки, с насеста поглядывали соколы. Было на удивление тихо. Подойдя поближе, Джоссерек увидел, что работающие люди негромко переговариваются друг с другом, иногда обмениваются улыбками или дружескими жестами, но шума и суматохи, обычно свойственных дикарям, не было и в помине. Пожилой мужчина, слепой и лысый, сидел на складном стуле, сжимая в руке палку с набалдашником в виде змеи. Он пел для работающих, голос его был сильным и чистым.
Когда подъехали гости, он замолчал, почувствовав перемену. Мгновенно повсюду стало совсем тихо. Тишина установилась сразу, так бурный поток, попадая в запруду, сразу же затихает. Потом один высокий мужчина оторвался от своей работы. Работа была нелегкой, поэтому он был совершенно раздет. Несмотря на то, что его рыжие волосы и борода были тронуты сединой, на вид ему было лет тридцать, а то и меньше. Его тело, если не считать сморщенного шрама на правом бедре, было телом молодого человека.
— Дония, — сказал он тихо-тихо.
— Ивен, — так же тихо ответила она и спешилась.
«Это ее первый муж», — вспомнил Джоссерек.
Дония и Ивен взялись за руки и с минуту смотрели друг другу в глаза. Потом они двинулись к другим членам семьи. Муж Орово, некогда он добывал металл в Рунге, коренастый блондин; муж Беодан, еще молодой человек, заметно моложе ее, худой и слишком смуглый для северянина; муж Кириан, чьи рыжие волосы были заплетены в косы — он был лишь на год старше ее старшего сына. Младшие дети по праву сразу бросились в объятия матери, она перецеловала их всех: Вальдеванию, которой было четыре года, Лукеву, семи лет от роду, Гильеву, одиннадцати лет. Сыну Федору было уже пятнадцать, он мог и подождать немного, как и Жано, у которого уже была жена и ребенок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
