Читаем без скачивания Радио Судьбы - Дмитрий Сафонов

– Хм... Ну, тогда...

– Набрать добровольцев в штурмовую группу, – перебила его Залина. – Забросить их в ЗОНУ и ждать, пока они начнут отрезать друг другу уши. Или – соберутся в кружок рядом с этой тарелкой и устроят групповое харакири. Заметьте, это в лучшем случае. В худшем – они прорвутся через кордоны и натворят здесь каких-нибудь дел.

– Так что же... – До Севастьянова только сейчас по-настоящему стала доходить серьезность ситуации. – Выхода нет?

– Выход всегда есть. Поэтому мы – люди, а не тараканы. Но я бы посоветовала вам не трогать пока эту штуку, какое бы давление сверху на вас ни оказывали. Потому что... Быть может, она только этого и ждет.

Взгляд генерала упал на план, лежавший на столе. Рядом с ним лежала бумажка – та самая, полученная из офиса МТС. Севастьянов вдруг улыбнулся:

– А знаете, Залина Александровна... Я – практик. А у вас одни теории. И вот что я хочу вам сказать: ваша теория ни к черту не годится!

– Это почему же? – насторожилась Плиева. Слова генерала даже не сами слова, а тон, которым они были сказаны, – задели ее за живое.

– Если они такие разумные, эти ваши инопланетяне, то почему же они положили свою таблетку в такое неудачное место? А? В зону, где нет покрытия мобильной сети? Смотрите, – он положил схему рядом с планом, и Залина увидела, что ПЯТНО меньше, чем территория, не охваченная сигна лом. – Они ведь могли передавать свое чертово поле от вышки к вышке? Так ведь? А они сунули ее именно сюда? Может, все наши рассуждения неверны?

– Может, – задумчиво сказала Плиева. – Они могли, как вы выражаетесь, положить ее в Антарктиду, и там бы ее точно никто не нашел. А могли – во внутренний двор Пентагона. Или – на Красную площадь. Но им почему-то потребовалось именно сюда. Почему?

– Ну, так что это? Раз уж мы договорились, что это не может быть контактом, то как мы это назовем? Неудачным вторжением?

– Ну-у-у... – Теперь она не выглядела такой уверенной. Где-то в своих рассуждениях она упустила одно, но очень важное, звено. И ответ был где-то близко, она чувствовала это. – Мне кажется, это больше похоже на эксперимент... Не контакт, не вторжение, а эксперимент... Репетиция... – Нужное слово вертелось на языке, но никак не могло сорваться.

– Решено, – подвел итог генерал. – Расставляем фигуры на доске. Думаю, у нас есть в запасе час. Потом меня заставят перейти к более решительным действиям. Если что-нибудь надумаете – поделитесь со мной. Ладно?

– Угу. – Плиева кивнула. – Генерал!

– Да?

– У меня появилась одна мысль... Севастьянов тяжело вздохнул:

– У меня от своих голова идет кругом... Выкладывайте.

– Механизм психических процессов до конца не изучен... Подозреваю, что до САМОГО конца он не будет изучен никогда. Может быть, это поле действует избирательно? В целом – одинаково, но на каждого – чуть-чуть по-разному?

– Значит, на кого-то оно не действует вовсе?

– Генерал, – твердо сказала Плиева, – если из ЗОНЫ выйдет хоть один человек, я хотела бы с ним поговорить. Пусть берегут его, как зеницу ока. Мне НАДО с ним поговорить.

– Хорошо. Это я вам обещаю. А сейчас, – он взглянул на часы, – извините. Меня не поймут, если вы будете присутствовать на нашей тайной вечере.

– Обычное дело. Мужской шовинизм.

– Ну, не надо так категорично...

– Я все понимаю. – Она встала и начала собираться. – Вы меня любезно выпроваживаете, потому что прежде всего видите во мне женщину, а потом уже – психолога. Мне это даже где-то льстит. Но сейчас я веду себя как психолог, а потом уже – как женщина. Я не обижаюсь. Спасибо, что выслушали меня.

Залина уложила бумаги обратно в «дипломат» и щелкнула замками. У двери генерал ее окликнул:

– Залина Александровна!

Она обернулась, и... В этом повороте головы было что-то роковое. Севастьянов даже удивился, как не вовремя могут приходить в голову такие мысли.

– Я вам верю. Час я продержусь. А вы пока постарайтесь что-нибудь придумать.

– А если не придумаю?

– Тогда... молитесь. За всех нас.

– Ваш оптимизм, генерал... – Она коротко рассмеялась, но этот смешок получился немного нервным. – Заразителен.

Плиева открыла дверь и увидела собравшихся офицеров.

Капитан Некрасов, застывший, как янычар, на пороге, хранил молчание.

Залина вышла, капитан посмотрел на Севастьянова и, получив утвердительный кивок, отступил, пропуская командиров на совещание в здание дракинского аэроклуба, который сегодня стал штабом.

Двенадцать часов двадцать минут. Шоссе Таруса – Калуга.

Они смеялись, катаясь по траве, и, наверное (подумала Рита), представляли собой странное и жалкое зрелище.

Она – с опухшей и треснувшей нижней губой, волосы спутались и свисают на глаза, как пакля, пиво застыло хрупкой корочкой на затылке, руки покрыты грязью и зеленым соком травы... Да и Джордж выглядел не лучше. Кровь на щеке запеклась бурой коростой, волосы стоят дыбом, словно его хорошенько ударило током, рукав толстовки – в красных разводах, а из порванного носка торчит желтая пятка.

Достойная парочка!

Смех прошел так же неожиданно, как и настиг их. Рита даже знала, что послужило сигналом, ПОЧЕМУ они вдруг перестали смеяться...

Она в очередной раз (давно уже сбилась со счету, они будто открыли самую удачную шутку в мире, действующую безотказно, как щекотка) выставила палец и покрутила им в воздухе, а Джордж, заливаясь радостными воплями, схватил ее за руку, поднес к губам и тихо, украдкой, поцеловал.

Поцеловал ее указательный палец, тот самый, которым включалась машина веселого смеха. Он сделал это словно нечаянно, будто не вкладывал никакого смысла в легкое прикосновение губ. Но... С того момента все изменилось, и они оба об этом знали.

Она тоже сделала вид, что ничего не заметила, а если и заметила, то не придала никакого значения, как если бы он скинул с ее ноги ползущую гусеницу или мошку (наверняка ощутив при этом сквозь плотную джинсовую ткань мягкое тепло ее бедра), но все же это был поцелуй.

Настоящий, пусть мимолетный, но глубокий и нежный поцелуй.

Он длился всего мгновение, и Джордж почему-то вдруг испугался, что она отдернет руку... или не обратит на это никакого внимания...

Но она СДЕЛАЛА ВИД, что не обратила внимания, хотя на самом деле... Он видел, что она только СДЕЛАЛА ВИД.

И смех оборвался – так же неожиданно, как и начался. Они оба почувствовали себя маленькими детьми, катавшимися на карусели, которая вдруг остановилась.

Хохот, радостные крики, ветер выжимает маленькие слезинки из уголков глаз, круг внезапно разламывается и превращается в одну бесконечную прямую, и кажется, что это не кончится никогда... Никогда – будет длиться всю жизнь, а может, даже больше, чем всю жизнь, вечно, до тех пор, пока существуют Земля и звезды, пока дует ветер и шумит море, пока рука в замасленной перчатке не дернет рубильник.

И тогда ощущение радостного стремительного покоя сменяется... Нет, не обидой и не разочарованием – чем-то другим. Чувством тупика, из которого нет выхода. И возврата нет. Та поездка на карусели, что обещала быть вечной, закончена, и в нее больше никогда не вернуться.

И даже если заставить папу быстро сбегать в кассу, чтобы купить еще один билетик, и сесть на ту же самую лошадку (или паровоз, или самолет, или машину), то это будет уже ДРУГАЯ карусель.

Все теперь пойдет ПО-ДРУГОМУ.

Они оба почувствовали этот момент, тонкий и звенящий, как прощание с детством, с той лишь разницей, что в случае с детством этот момент находишь потом, роясь в памяти и отбрасывая ненужные воспоминания, пыльные и докучливые, ты только потом ощущаешь, что он, оказывается, был, был, ты просто не заметил... Это как путешествие на машине времени, но они...

Они почувствовали это в ту же секунду, время не утратило свою цельность, в нем не оказалось пустот и дырок, легкий, почти невесомый, но такой настоящий поцелуй четко совпал с очередным взмахом маятника.

Они ощутили тревогу. Что-то надвигалось. Что-то ждало их впереди. Что-то, уже показавшееся на горизонте, неумолимо, будто черная дыра, притягивающее к себе. И этот поцелуй... Он был похож на преждевременное прощание, словно холодный поцелуй на перроне за пять минут до отправления поезда.

Джордж смутился, Рита отвела взгляд.

– Я попробую завести байк, – сказал он. Рита кивнула.

– Ты всю залил меня пивом, – сказала она с ненужным упреком.

Слова вырвались сами по себе, они ничего не значили, но они требовали какой-то эмоциональной окраски, и наиболее подходящим оказался упрек, хотя он тоже не значил ничего.

– Оно теплое. Нагрелось на солнце...

Диалог стал рассыпаться, как та стена в Гурьеве, реплики потеряли смысл, они просто издавали звуки, не надеясь на то, что смогут выразить свои чувства... И не надеясь на ответное понимание.