могла упасть на пол в любую секунду. Гэлбрайт сделал свои грязные делишки и, ополоснувшись, уже собирался было выходить, но к его несчастью дверь заклинило. Почти три минуты он боролся с защёлкой, которая, казалось, имела собственный разум и ни в какую не желала выпускать человека, предавшего свою родину ради жизни на земле обетованной.
Когда заклинившая защёлка наконец соизволила пойти на уступки человеку и выпустила инспектора на свободу, Гэлбрайт уже настолько устал от всего, что не стал распаковывать свои вещи, а сразу же лёг в постель. Раздевшись, он сунул руку под одеяло и с раздражением заметил, что простыня была прожжена сигаретой, а в пододеяльнике была дырка. Натянув на себя одеяло, он подумал о том, чтобы попросить завтра сменить ему постельное белье. Как бы то ни было, инспектор был настолько измучен перелётом, что, как только закрыл глаза, то сразу же уснул.
Во сне Гэлбрайт оказался в комнате, чем-то похожей на гостиницу в загородном коттедже — хорошо обставленной, со множеством предметов мебели, из которых сразу бросились в глаза ковры на стенах, полка со старинными саблями, огромным шкафом с книгами, украшенным лепниной камином (вид которого откровенно портил валявшийся в нём скомканный лист бумаги) а также одним единственным окном, занавешенным настолько плотно, что единственным источником света в комнате была маленькая стеариновая свеча, стоявшая на лакированном столе, за которым на простом деревянном стуле сидел сам Гэлбрайт. Напротив себя он увидел господина главного инспектора Сеймура, одетого в кремовый свитер, из-под которого виднелся воротник белой рубашки, украшенный шелковым галстуком. Сеймур держал руки под столом, отчего вся его фигура казалась сутулой, хотя главный инспектор был далеко не хилым человеком. Последнее обстоятельство слегка смутило Гэлбрайта, который смотрел собеседнику прямо в лицо, но слабый свет свечи не позволял ему как следует рассмотреть черты лица сидевшего напротив него человека.
Некоторое время они неподвижно сидели друг напротив друга, пристально глядя друг другу в глаза. В тишине, стоявшей в этом месте, чувствовалось какое-то смутное напряжение, словно каждый из собеседников собирался с минуты на минуту напасть друг на друга, но всё никак не мог решиться. Когда тишина стала совершенно невыносимой, Гэлбрайт перевёл взгляд на стену, на которой висели старинные сабли и кинжалы — не для того, чтобы, если что, завладеть оружием, но лишь потому, что хотел на минуту прервать этот тягостный зрительный контакт. Но тут именно в этот момент господин главный инспектор, словно заметив это движение его глазных яблок, подал голос, и Гэлбрайту пришлось снова поднять глаза на своего собеседника.
— С высоты моего жизненного опыта, — начал Сеймур своим обычным беспристрастным тоном, — я вижу, насколько вы далеки от истинного положения дел. Если вы не возражаете, я поделюсь с вами некоторыми своими мыслями относительно нелёгкой ситуации, в которую вы угодили.
Мягкий старческий голос господина главного инспектора подействовал на Гэлбрайта успокаивающим образом. На какое-то время он проникся к нему полным доверием, совершенно забыв о том, насколько подозрительным было то место, где они в данный момент находились. Инспектор не стал возражать против слов Сеймура и без дальнейших вопросов принял его предложение с молчаливой покорностью.
— Дело, расследованием которого вы сейчас занимаетесь, — продолжал собеседник, — относится к несколько необычной сфере. Проблематика вопроса, которое оно ставит перед вами, выходит далеко за рамки юрисдикции и методологии. Я предполагаю, что ответы, которых вы добиваетесь, стоит искать в области, о которой полиция как правило никогда не задумывается, — при этих словах Сеймур сделал паузу.
Гэлбрайт, слушая господина главного инспектора, только сейчас заметил, что лицевые мышцы его собеседника ни разу не сократились за всё это время, несмотря на поток слов, извергавшийся из его уст. Щёки, скулы и губы господина главного инспектора были совершенно неподвижны, как будто он вообще ничего не говорил. Гэлбрайт попытался заглянуть ему в глаза, чтобы хоть что-то понять, но темнота в комнате скрывала всё, и только дрожащий и бледный огонёк свечи позволял ему хоть как-то видеть поверхность стола и челюсти сидящего по другую сторону мужчины.
— Всё дело в вере, — продолжал господин главный инспектор, — но не в Господа Бога нашего, как вы бы могли себе представить, а в преступника.
Такое заключение из уст Сеймура было настолько несовместимо с его обычным мировоззрением, что Гэлбрайту в ту же секунду захотелось задать вопрос, который вертелся у него на языке с самого начала их разговора, но как только он попытался было открыть рот, то вдруг с ужасом заметил, что его язык словно прилип к нёбу и он не может издать ни звука. Гэлбрайт тут же впал в панику, не понимая, что происходит. А старческий голос продолжал раздаваться из-за плотно сжатых губ господина главного инспектора, отчего создавалось впечатление, что это был не живой голос, но запись на магнитной ленте, воспроизводимая невидимым в темноте кассетным магнитофоном.
— Доктор Бэйзлард совершил преступление, — говорил Сеймур,— я не могу не признать неопровержимость данного факта. Но приходила ли вам когда-нибудь в голову мысль, что он совершил свой поступок ради вас самих? Точно так же, как кит не может жить в океане без планктона, так и полицейский не может существовать в обществе без правонарушителей.
От этих слов Гэлбрайту стало не по себе. К охватившей его панике добавилось иррациональное чувство стыда, как будто ему было некомфортно из-за того, что, как казалось, вокруг его скромной персоны вращался целый мир, пускай даже если это был мир одних лишь преступников. Отведя взгляд от своего собеседника, Гэлбрайт вдруг заметил, что занавеска, висевшая перед окном, немного торчала вперёд, как будто была натянута на какой-то крупный предмет размером с человека. Выпучив глаза, Гэлбрайт несколько секунд вглядывался в занавеску, и хотя он не мог разглядеть точных очертаний в темноте, но в его голове сразу же возникла мысль о том, что, помимо него и господина главного инспектора, в комнате находился ещё один человек, который до поры до времени не решался показываться им на глаза.
— В мире должны существовать как полиция, так и гробы, перед которыми первые обязаны нести свою службу, — раздался ровный голос Сеймура. — В преступлении доктора Бэйзларда кроется ваше спокойствие, а в его собственной личности — спасение.
Словно в ответ на эти слова Сеймура занавески вдруг сдвинулись, и Гэлбрайт увидел мелькнувший в темноте силуэт невысокого и полного мужчины. Неизвестный
