— Я его вижу, — говорит отец, и мрачнее его голоса только лицо.
— Почему он не выглядел так раньше, папа? Почему…
— Потому что дурная кровь больше не действует на него, вот почему, дубина. — И иронию ситуации понимает даже потрясённый до глубины души десятилетний мальчишка, во всяком случае, такой умный, как Скотт; теперь, когда Пол лежит мёртвый, прикованный к столу и столбу, с вышибленными мозгами, отец едва ли не впервые говорит, как нормальный человек. — И если кто-нибудь увидит его в таком виде, меня отправят или в тюрьму штата в Уэйнесберге, или в этот долбаный дурдом в Видвелле. Если, конечно, не линчуют до этого. Мы должны похоронить его, хотя это будет нелегко, потому что промёрзшая земля твёрдая как камень.
Скотт говорит:
— Я его заберу, папа.
— Как ты сможешь забрать его? Ты не мог забрать его, когда он был жив!
Он не знает слов, чтобы объяснить, что теперь это будет не сложнее, чем отправиться туда в своей одежде, что он всегда и делал. Наковальня, банковский сейф, концертный рояль… этого непомерного веса уже нет в существе, которое приковано к столбу и столу; существо, прикованное к столбу и столу, весит теперь не больше, чем зелёная листовая обёртка, которую снимают с кукурузного початка.
— Теперь я могу это сделать.
— Ты — маленький хвастун, — говорит отец, но прислоняет карабин к столу, на котором стоит ручной печатный станок. Проводит рукой по волосам и вздыхает. И впервые выглядит для Скотта человеком, который может со временем постареть. — Давай, Скотт, попытка — не пытка. Не повредит.
Но теперь, когда реальной опасности нет, Скотт медлит.
— Отвернись, папа.
— ЧТО, ТВОЮ МАТЬ, ты говоришь? — В голосе отца слышалось обещание трёпки, но впервые Скотт решается перечить отцу. Его не волнует то, что отец увидит его уход. Медлит он потому, что не хочет, чтобы отец видел, как он будет обнимать брата. Он знает, что заплачет. Слёзы уже грозят брызнуть из глаз, как дождь поздней весной в преддверии вечера, когда день выдаётся жаркий, свидетельствующий о том, что до лета осталось совсем ничего.
— Пожалуйста, — просит он с самыми умиротворяющими интонациями, на какие только способен. — Пожалуйста, папа.
На мгновение Скотт уверен: отец, преследуемый бегущей по стенам тройной тенью, сейчас подскочит к тому месту, где стоит его единственный выживший сын, и врежет ему тыльной стороной ладони так, что мало не покажется, возможно, он рухнет на тело мёртвого старшего брата. Скотт хорошо знаком с этим ударом, и даже мысль о нём заставляет сжиматься в комок, но сейчас он стоит между раздвинутых ног Пола и смотрит отцу в глаза. Это трудно, но он смотрит. Потому что оба пережили весь этот ужас и теперь должны сохранить всё в тайне: «Ш-ш-ш-ш-ш». Поэтому он имеет право на такую просьбу и имеет право смотреть отцу в глаза, ожидая ответа.
Отец не подскакивает к нему. Вместо этого набирает полную грудь воздуха, выдыхает и отворачивается.
— Полагаю, в следующий раз ты скажешь мне, когда мыть пол и чистить туалет, — бурчит он. — Времени у тебя, Скут, пока я не досчитаю до тридцати…
21
— «Времени у тебя, пока я досчитаю до тридцати, а потом я поворачиваюсь», — рассказывает Скотт Лизи. — Я уверен, именно так он закончил фразу, да только конца я не услышал, потому что к тому времени исчез с лица этой земли. Пол тоже, выскользнув из цепей. Я взял его с собой с лёгкостью. Пожалуй, с мёртвым было даже проще, чем с живым. Я готов спорить, до тридцати отец не досчитал. Чёрт, я уверен, он даже не начал считать, услышав, как лязгнули цепи, а может, почувствовав движение воздуха, который устремился в тот объём, который занимали мы с Полом. И, повернувшись, увидел, что в подвале он в полном одиночестве. — Скотт расслабился, прижимаясь к ней; пот на лице, руках, теле высыхал. Он всё рассказал, освободился от самого худшего, выговорился.
— Этот звук, — говорит она. — Я задумывалась над этим, знаешь ли. Был ли какой-то странный звук под ивой, когда мы… ты знаешь… вернулись.
— Когда мы бумкнули.
— Да, когда мы… это.
— Когда мы бумкнули, Лизи. Так и скажи.
— Когда мы бумкнули. — Гадая, а может, она рехнулась. Гадая, а может, он чокнутый, и это заразно.
Теперь он закуривает очередную сигарету, и на лице, освещённом огоньком спички, отражается неподдельное любопытство.
— Что ты видела, Лизи? Ты помнишь? — В её голосе слышится сомнение:
— Много пурпурного, уходящего вниз по склону холма… и я чувствовала тень, словно у нас за спиной росли деревья, но всё произошло так быстро… не дольше секунды или двух…
Он смеётся и обнимает её одной рукой.
— Ты говоришь о Холме нежного сердца.
— Нежного…
— Так его назвал Пол. Вокруг этих деревьев почва мягкая, плодородная, слой толстый. Не думаю, что там когда-нибудь бывает зима… и вот где я и похоронил его. Вот где я похоронил моего брата. — Он смотрит на неё очень серьёзно и добавляет: — Хочешь пойти посмотреть, Лизи?
22
Лизи заснула на полу кабинета, несмотря на боль… Нет. Она не могла заснуть, потому что не могла спать с такой болью. Не получив медицинской помощи. Так что с ней было? Загипнотнзироваласъ.
Лизи проанализировала это слово и решила, что подходит оно идеально. Она соскользнула в какое-то двойное (может, даже тройное) воспоминание. Полное воспоминание. Но в какой-то момент её воспоминания о холодной спальне для гостей, где она нашла впавшего в кататоническое состояние мужа, и о той ночи, когда они вдвоём лежали на скрипучей кровати на втором этаже отеля «Оленьи рога» (воспоминания, датированные семнадцатью годами ранее, но даже более отчётливые), оборвались. «Ты хочешь пойти посмотреть, Лизи?» — спросил он её (да, да), но произошедшее после утонуло в ярком пурпурном свете, спряталось за этим занавесом, а когда она потянулась к нему, властные голоса из детства (доброго мамика, папани, всех старших сестёр) загомонили в тревоге: «Нет, Лизи! Ты и так зашла слишком далеко, Лизи! Остановись, Лизи!»
У неё перехватило дыхание (так же перехватывало, когда она лежала в постели со своим возлюбленным?).
Её глаза открылись (они были широко открыты, когда он обнял её, в этом Лизи ни капли не сомневалась).
Яркий свет июньского утра (июньского утра двадцать первого века) сменил сверкающий пурпур миллиарда люпинов. Вместе с июньским светом вернулась и боль в изрезанной груди. Но, прежде чем Лизи успела отреагировать на свет или на панические голоса, запрещающие ей идти дальше, кто-то позвал её из амбара, снизу, так сильно напугав, что она едва удержалась от крика. Если бы голос произнёс: «Миссас», — она бы точно закричала.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
