Он подтвердил.
— Я сделал больше, мисс Войланд. Я говорил перед своим отъездом с Гвинни. Отсюда я послал ей телеграмму с известием о неудаче наших стараний. Вот ее ответ.
Он передал ей телеграмму. Эндри прочла:
«Нет ничего ценнее ее жизни, Ни при каких обстоятельствах не предоставляй ее дурному врачу. Моя любовь к ней достаточно велика, чтобы не требовать ничего для себя самой! Гвинни.»
— Вы видите, мисс Войланд, — продолжал он, — что моя дочь отказывается, как это ей ни тяжело. Это пройдет. Все более и более я склоняюсь к тому, что это у нее — глупая юношеская фантазия, а не извращение. Она образумится, выйдет замуж за молодого Дэргема и будет вас любить… как свою мать.
Эндри усмехнулась:
— Будет ли? — прошептала она.
Затем сказала громче:
— Это все кажется совершенно разумным и очень простым. Наши мыльные пузыри лопнули. Гвинни откажется, немного поплакав, а мой кузен — посмеявшись. Дорога открыта для Паркера Брискоу.
Он быстро схватил ее руку.
— Тогда — тогда могу я надеяться…
— Надеяться? — произнесла она медленно. — Разве вы хоть на одну минуту отказывались от надежды?
Она почувствовала, как задрожала его рука. Поняла, что этот большой, сильный мужчина полон серьезным и горячим желанием обладать ею. Она высвободила свою руку и встала.
— Вы провели это, как ваше лучшее дело, — продолжала она. — Начертали себе план и пошли своей дорогой. Теперь вы вон как далеко… Вы загнали меня в угол, и у меня нет выхода. Вы действовали мудро и отчетливо видели свои преимущества.
— Не должен ли я?.. — шептал он.
— Да! да! — воскликнула она. — Только…
— Только… что? — спросил он.
Она посмотрела на блестящие капли пота на его лбу, вынула свой платок, отерла его лоб и легонько провела рукой по его волосам.
— О, ничего… — сказала она тихо. — Теперь, идите, Паркер Брискоу, я должна немного придти в себя…
Эндри стояла неподвижно посреди комнаты, пристально глядя на дверь. Потом вышла на балкон и смотрела на площадь и на деревья, залитые светом луны в летнюю ночь. Она ничего не видела, ничего не слышала, пыталась думать. Там внизу был свет. Да, фонарь. Какой-то мужчина стоял внизу, ждал. Как долго он собирается ждать? И чего он ждет? Сядет ли он в омнибус или в трамвай?
Она пошла обратно в комнату, села, снова встала, стала ходить взад и вперед. В ее душе пылало ожидание. Напряжение, накопившееся за многие месяцы, дошло до предела в это тихое, одинокое время, когда она вернулась в Европу.
Ничего! Никакого выбора и никакого окончательного решения…
Действительно ли она загнана в угол? На самом ли деле ничего больше не остается, кроме как принять руку нью-йоркца?
Конечно, она может ему отказать. У нее теперь достаточно денег для спокойной одинокой жизни. Путешествовать — одной и одинокой. Тосковать и надеяться — о чем? на что? В лучшем случае на то, что предлагается ей: на мужа вроде Брискоу.
А если она согласится?.. Будет жить в Нью-Йорке, проводя ежегодно три-четыре месяца в Европе. Брискоу будет ее баловать, исполнять ее малейшее желание. Трудности — маленькие и большие — с Гвинни. Время от времени будет всплывать Ян. Внезапно явится, поздоровается и снова исчезнет…
Она чувствовала: это и будут светлые дни, которых она страстно желала. Придут и пройдут и оставят ее столь же одинокой, как до того.
Одно знала она теперь твердо: в Яне была ее жизнь, и ни в ком ином. Детство — сумеречное прозябание в лесу и в поле, в доме, во дворе и в конюшне. Когда наступали каникулы и старый Юпп привозил кузена в Войланд — тогда только и начиналась жизнь. Только из-за Яна она искупала целый год вину в монастырской школе. К нему ездила на Капри. Скиталась по свету с кавалером в тихой надежде повстречаться с Яном. Стала шпионкой только потому, что это делал он. Переехала в Америку потому, что он был там.
Никогда она об этом не думала. Все делала совершенно бессознательно и инстинктивно. Что сказал однажды Ян? «Несчастье жизни в том, что человек понимает предисловие лишь после того как прочтет всю книгу». Теперь она поняла предисловие. Была ли до конца прочитана книга ее жизни?
Она медленно раздевалась. Если жизнь подходит к концу, к чему еще проводить долгие годы, может быть, десятилетия, рядом с Брискоу? Не лучше ли покончить тотчас и навсегда? У нее хватит вероналу, чтобы усыпить троих на очень долгий срок…
Она почувствовала жгучую жажду. Налила стакан воды, стала пить. Выплюнула — вода была тепловатая, безвкусная! Позвонила и через дверь приказала лакею принести питья. Он предложил чай, кофе, минеральную воду, вино. Нет, нет — этого она не хочет. Надо чего-нибудь возбуждающего, все равно чего! Только холодного, как лед! И побольше, побольше — ее сильно мучит жажда!
Лакей ушел. Она слышала его приглушенные шаги по коридорному ковру. Рванула дверь, позвала его обратно. Написала на конверте фамилию Яна. Взяла листок бумаги и нацарапала: «Я должна немедленно говорить с тобой». Отдала письмо лакею, попросив тотчас же передать по адресу.
Теперь она снова ждала. «Как тот мужчина внизу у фонаря, — подумала она. — В омнибусе или в трамвае? Ах! Куда-нибудь довезет!»
Нет, она ждала Яна! Чего же она хочет от него?
Стояла неподвижно, тяжело дыша в резком возбуждении. Кузен придет, конечно, он придет. Тогда…
Постучали. Она крикнула: «Войдите!» Вдруг она вспомнила, что на ней только рубашка. Побежала в спальню, накинула кимоно.
Вошел лакей. Он поставил на стол большой графин, стакан и пару соломинок. Пожелал спокойной ночи и удалился.
Она уселась на диван, налила, поднесла к губам и поставила обратно. Не выпила ни капли. Ждала…
Ждала…
Снова постучали. В комнате стоял Ян.
— Прости, Приблудная Птичка, — воскликнул он, — я не мог освободиться раньше. Должен был пить виски с Брискоу — он видит небеса разверстыми.
Он взял стакан, попробовал.
— Холодная утка! Смотри-ка, ты приказала приготовить холодную утку? Это — умно. Чокнемся… За твое…
Он остановился.
— Как, всего только один стакан? Не собиралась ли ты всю бутыль выпить одна?
Он опорожнил стакан, снова наполнил его и подал ей.
Она взяла, но едва могла держать стакан — так дрожала.
— Боже мой, что с тобой? — спросил он.
Подсел к ней, поднес стакан к губам и заставил выпить. Она молча поблагодарила его, ее грудь вздымалась, руки повисли.
— Ты больна? — прошептал он, обнял ее, взял ее руки, погладил по щеке.
Она не отвечала. Позволяла ласкать себя. Как это было хорошо, как хорошо!
Он говорил с ней, как с собачкой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
