прочим, смеха? Может быть, у твоего папули есть какие-нибудь пунктики или слабые места? Подготовь меня к достойному противостоянию, а то я буду выглядеть, как мокрый шпак*, попавший под раздачу грозного генерала, проснувшегося в самый неподходящий для стоящего на посту халдея момент, — зарываюсь носом в растрепанные женские волосы, напитываюсь почти божественным ароматом, который источает горячая кожа ее головы. — Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?
— Что-о-о? — она вытягивает ножки и ползет куда-то вверх, к самому изголовью, цепляясь растопыренными пальцами за смятую простынь. Тузик переворачивается на живот и обращает голову, укладываясь щекой на подушку, располагаясь не ко мне, а от меня своим лицом.
— Мы встречаемся? — плечом отталкиваюсь от играющего подо мной матраса и ложусь ей на спину. — Дай зеленый свет, Туз! Поощри меня на подвиг с большой опасностью для жизни. Ты ведь сейчас рискуешь не меньше моего.
— А-а-а-а! — пищит Смирнова. — Задавишь! Петруччио…
— Встречаемся, м? — пробую на вкус ее обнаженное «кошачье место», зубами впиваюсь в женский загривок и катаю мягкую и бархатную кожу меж клыков-резцов и прочих старческих моляров.
— Ни пуха ни пера, Велихов.
Это еще что такое?
— Тебя к черту послать после такого пожелания? Я спросил не об этом…
— Сейчас тебе мой папа там темную устроит, — по-моему, Антония пусть виртуально, но все же потирает мелкие ручонки. — Там тебе все обстоятельно расскажут! Куда бездыханное тело передать?
— На деревню к деду с пометкой…
— Пал в неравном бою бедняга, — задушенно хохочет Ния.
Кровожадная? Бессердечная? Злорадствующая и смеющаяся над моей проблемой? Ах ты ж… Жестокая крохотная тварь! Накажу, накажу, накажу ее! Но… Позже!
Похоже, сам Смирнов уже устал на кухне ждать меня, как того безотказного мальчика, выбранного его твердой и большой рукой для приготовления ароматного кофе величественной особе, который помог бы ему наконец-таки сомкнуть бесстыжие серые глаза и отвалить от младшей дочери на огромный на хрен. Я слышу слабую вибрацию моего мобильного телефона, лежащего на прикроватной тумбочке:
«Папа ожидает у барьера застуканного на горячем или возле такового жениха?».
«Тук-тук» — простые и весьма понятные слова, отсвечивающие на экране в сообщении от Смирнова С. М., вышедшего уже к барьеру и подгоняющего к сатисфакции нерадивого меня.
— Какой он пьет кофе, Ния?
— Что? — Антония лбом упирается в подушку и пытается скинуть с себя мой вес и мое тело. — Молотый, конечно.
— Просто черный или со сливками, теплым молоком, корицей, гвоздикой, шоколадной крошкой, с сыром? Сколько ложек сахара предпочитает?
— Тебе там все расскажут, Буратино, — по-моему, она совсем не догоняет абсурдность сложившейся ситуации.
Тогда я с легкостью переключу ее внимание, язвительность и сонную подачу совершенно никак не помогающего мне материала.
— И часто он ночами посещает комнату взрослой дочери, у которой может быть своя личная жизнь, например? М? Что это за…
— Это его дом, Петенька. А я его маленькая девочка…
Если она сейчас зарядит мне о том, что суперпапочка купает свою «куколку», то есть «маленькую цыпочку», «крошечку Тонечку», «Нию — божий одуванчик», обмывая ее эрогенные зоны и интимные места, в том навороченном корыте, например, с использованием всех имеющихся режимов, на которые способен этот чудо-таз, то даю честное и благородное слово, что:
«Я, сука, сильно не сдержусь и начищу ухмыляющуюся рожу младшего Смирнова тем, что первым попадется мне там под руку. Возможно, кофеваркой, половником или каким-нибудь черпаком, который употреблю не по назначению. Вот так я выкажу свое огромное почтение и научу отца уважению личных границ его выросшей, хоть все еще и мелкой дочери».
— Он мог бы постучать, — отпускаю Тоню и, развернувшись, ставлю ноги на пол, сажусь на кровати, потягиваюсь, разминаюсь и растираю заспанные глаза, затем тянусь за своим ремнем и личными вещами, с которыми мне предстоит пройти на выход, предварительно встретившись с «гражданином-начальником», каковому стоит сильно подлизать, если я намерен его дочь под себя подмять. В хорошем… Исключительно в хорошем смысле этого слова.
«Ух, как бы я ее сейчас подмял! Пожалуй, даже н-е-о-д-н-о-к-р-а-т-н-о» — вполоборота рассматриваю раскрывшиеся тоненькие ножки Смирновой и оголившуюся половинку задницы, которую она, по-моему, сейчас специально выставила для меня.
В такой неоднозначной обстановке не забыть бы свою обувь, а то как будто первый раз в доме грозного отца своей мелкой пассии, а о себе оставлю неизгладимое впечатление рассеянного мужика, у которого из идеальности только симметричные носочные дырки на больших пальцах длинных стоп, вытаптывающих его зеленую коротко стриженную лужайку.
«Хм! И тут охренительный подтекст, а пошлость так и льется из меня! Да я почти поэт!» — мысленно даю себе установку понизить уровень сарказма и юморка до минимального и стать до пресности и скукоты серьезным и ни капли не строптивым.
В этом теремке шутить имеет право только папа — единственный глава семьи, очень важный и всеми уважаемый человек! А мне не стоит быть столь ретивым.
«Эх, Петя, Петя» — провожу ладонью по обнаженной женской попе и запускаю руку крепко спящей между ног. — «А у Тосика в районе киски жарковато! Потеет девочка и, хлюпая губами, секса просит. Нам бы как-то выбраться из города и порезвиться на природе, например» — заметочку в башке фиксирую, а затем гоняю, при этом неспешно двигаю ладонью, сжимая гладенькие складки, вытягиваю самый вязкий сок обильно секретничающей Смирновой.
— Ты что? — кобылкой взбрыкивает Тузик. — Обалдел?
— Тшш, тшш. Будем считать это твоим нижним поцелуем на мою удачу, — шаловливые пальцы, конечно, убираю, зато своими сильно пересохшими губами трогаю теплый мягкий зад. — Моя отзывчивая умница, жди меня.
— Ты сюда не вернешься! — рычит Антония. — Идиот!
Как знать, как знать!
— Итак, твое последнее слово, Тосик, — отстраняюсь от покоящейся на животе. — Приободри меня!
— Не груби моему папе, — бурчит, терзает сонной мордочкой подушку, и слегка — или мне это только кажется — приподнимает зад.
Подставляется? Она, похоже, просит еще немного приласкать?
— Я постараюсь, но ничего не обещаю, — улыбаюсь широко и, оттолкнувшись ладонями от пружинящей поверхности, встаю с кровати.
— Иди-иди, вали отсюда, а я, конечно же, ставлю на своего отца.
А вот
