Девушка, не желая больше раздражать его, легла на бок, повернувшись к нему спиной и не дав возможности высказать все, что было на душе. Тогда Вулфгар задул свечу и лег рядом, не пытаясь, однако, подвинуться поближе. Казалось, он напряженно прислушивался к чему-то. Эйслинн снова передернула плечами и покрепче закуталась в шкуры. Обычно они обнимались, согревая друг друга, но сегодня она поняла, что Вулфгар не расположен к нежностям. Время тянулось медленно. Повернувшись, она с испугом заметила, что он не сводит с нее глаз, словно пытаясь прочитать мысли.
— Тебя что-то волнует? — прошептала она.
— Только ты, любовь моя. Все остальное не важно.
Эйслинн снова перекатилась на бок и замерла под его пристальным взглядом. Мгновения тянулись целую вечность, однако Вулфгар по-прежнему не пытался обнять ее.
— Мне холодно, — тихо пожаловалась она. Вулфгар чуть придвинулся, но она не почувствовала жара его тела. Эйслинн не сдержала озноба, и спустя несколько долгих минут он наконец оказался совсем рядом, но приник к ней лишь грудью, такой же неуступчивый, несгибаемый, неумолимый. Но тысячу мыслей, теснившихся в голове Вулфгара, затмила одна-единственная — сейчас в его воспаленном воображении представали мягкие налитые груди, гладкая белоснежная кожа, длинные стройные ноги, узкие бедра…
Эйслинн едва не вскочила, ощутив, что Вулфгар прижимается к ней всем телом. Он крепко стиснул ее, и руки заскользили по соблазнительным изгибам и впадинам. Эйслинн поняла, что у него на уме вовсе не стремление получше согреться. Он повернул ее на спину, и девушка уставилась в серые сверкающие желанием глаза.
— Ты знаешь, чего я хочу, — хрипло пробормотал он, прежде чем накрыть ее губы своими, жаркими и жадными.
Девушка оставалась равнодушной и не спешила отвечать на ласки. Но Вулфгар оказался упрямее. Он играл с ее губами, чуть прикусывая, приоткрывая, осыпая ее свирепыми, исступленными поцелуями.
Эйслинн забыла о холоде. Ее пыл разгорался все сильнее, пока пламя не охватило девушку. Тихий жалобный стон сорвался с уст, и она обвила руками его шею, отдаваясь сладостному опьянению. Вулфгар понял, что снова разбил ледяной панцирь, в который она себя заковала. Теперь она льнула к нему, самозабвенно отвечая на мощные толчки. В этот момент оба безоглядно давали и брали, пока не слились в единое целое, распаленные ослепляющей страстью. Губы Вулфгара касались ее лба, подбородка, уха, а ноздри дразнил нежный запах лаванды. Эйслинн, закрыв глаза, трепетала под тяжестью его тела. Неожиданно с языка девушки почти неслышно сорвалось его имя, и оба были захвачены бурным шквалом, водоворотом чувств, уносившим их все дальше, поднимавшим на немыслимые высоты, пока не наступил штиль и они, сплетясь в объятиях, не отправились в блаженное путешествие по облакам, ведомое лишь влюбленным.
Вулфгар поднялся и взглянул на крепко спящую Эйслинн. Легкая морщинка омрачала безмятежность ее чела, губы чуть приоткрыты, волосы червонного золота разметались по волчьему меху, а белые нежные плечи выглядывают из-под покрывал. Вулфгар покачал головой, удивляясь смене ее настроений, и навязчивые мысли прогнали сон. Натянув чулки и тунику, он тихо спустился в зал, где у очага бодрствовал отчим с чашей вина в руках. Вулфгар подвинул еще один стул и налил себе кубок из того же меха. Оба долго смотрели в умирающий огонь, затем старик заговорил:
— Что беспокоит тебя, Вулфгар?
Прошло еще немало времени, прежде чем рыцарь задал терзавший его вопрос.
— Что кроется за поступками женщин, Болсгар? — вздохнул он. — Она так мучит меня из равнодушия ко мне или ищет мести?
— Несчастный глупец, — хмыкнул Болсгар. — Женщины мягки, как пух, и тверды, как сталь. Их нужно непрестанно ласкать и оберегать, пытаться угодить и понравиться. Женщина — оружие, которым можно выиграть любую битву, но чтобы оно безотказно служило тебе, необходимо его постоянно оттачивать и, главное, не выпускать из рук. Говорят, даже лучшие мечи необходимо привязать к себе клятвой верности.
Он лукаво улыбнулся.
— Чепуха! — прорычал Вулфгар. — Я всегда покупал мечи и кинжалы за деньги и потом уже решал, какую форму им надобно придать.
— Да, — кивнул Болсгар, — но попомни мои слова: оружие закаливается с целью отнять жизнь, а участь женщины — рожать детей, чтобы род человеческий не пресекался.
Вулфгар поднял брови и гневно отвернулся к огню.
— Я ничего не знаю о хитрых уловках и не хочу себя связывать никакими обетами и цепями. Я клялся в преданности Вильгельму и короне, связан с Суэйном узами дружбы и больше ни в чем не нуждаюсь. Проживу эту жизнь, как смогу. — Голос Вулфгара внезапно стал резким и презрительным: — Женщины — слабые существа, которых я использую и бросаю. Они дают мне наслаждение и получают такое же от меня, и больше я ничем им не обязан. И неужели лишь потому я должен выслушать бормотание какого-то попа, который к тому же отметит день, когда я потерял свободу, в заплесневевшем фолианте, хранящемся в сыром аббатстве? Не лучше ли воспользоваться счастливым моментом и получить свою толику радостей, о которых будет приятно вспомнить потом?
Болсгар, выведенный из себя, наклонился вперед.
— Мы говорим не о женщинах вообще, Вулфгар, а об одной. В жизни каждого человека наступает время, когда он должен вспомнить все, что сделал, и осознать, сумел ли чего добиться или потерпел неудачу. Я оказался среди последних. Все, что бы я ни начал, ни к чему не приводило или кончалось провалом. У меня нет ни земли, ни оружия, ни сыновей. Все, что осталось, — дочь, исходящая ядом и ненавистью… В гневе я оттолкнул от себя самое дорогое. — Болсгар с искренней мольбой взглянул на Вулфгара. — У тебя еще есть возможность навсегда соединиться с прекрасной женщиной, доброй, мудрой, достойной пройти рядом с тобой даже через райские врата. Почему ты медлишь и разыгрываешь из себя дурака? Не выносишь ее? Ищешь мести за воображаемые ошибки? — Он сжал плечо Вулфгара и повернул его лицом к себе. — Ты изводишь ее потому, что она причинила тебе зло? Хочешь, чтобы она стояла на коленях и умоляла о милосердии? Ты взял ее сначала силой, потом нежностью, спишь с ней открыто каждую ночь, сделав шлюхой в глазах всего света, и не даешь никаких обещаний? Если хочешь отомстить, выброси на улицу меня. Или Гвинет. Она каждую минуту жалит тебя змеиным языком. Но эта… что сделала она против твоей воли? Ты действительно будешь последним глупцом, если избавишься от нее или, споткнувшись о собственную гордость, оттолкнешь. Как только это произойдет, в моих глазах ты будешь ничуть не лучше безмозглого солдафона, которому ничего не остается, кроме как орать за чашей вина о своих героических деяниях, настоящих или воображаемых.
