— …Ничего, пусть поплачет, пусть хлебнет лиха. Расскажет нам потом, как Пит или какой другой парень бьет ее, и как она жалеет теперь, и как ей плохо живется, и как ей хочется вернуться домой — все расскажет… — С мрачным юмором мать изобразила, добавив плаксивости в голос, как, возможно, будет жаловаться ее дочь. — Может, тогда мне ее пустить? Пусть хоть все глаза выплачет вон там — на тротуарах, но чтобы я у себя такую дрянь приютила! Она, неблагодарная, наплевала на мать — на собственную мать, которая ее любила. Нет и не будет ей моего прощения!
Джимми считал себя знатоком женского вероломства, однако не мог понять, почему жертвой должен стать кто-то из его близких. «Черт бы ее побрал!» — в сердцах выругался Джимми. И опять ему смутно подумалось, нет ли брата у какой-нибудь из его женщин. Но ему и в голову не приходило поставить себя в один ряд с этими братьями или свою сестру — с теми женщинами.
Матери с большим трудом удавалось скрывать правду от соседей, теперь же она сама жаловалась им на судьбу. «Да простит ее Господь!» — беспрестанно повторяла она и поверяла внимательным слушателям свои беды:
— Уж я ли ее не воспитывала! И вот как родная дочь отплатила мне за добро! Только ее поманили — и по кривой дорожке пошла! Да простит ее Господь!
Когда мать забирали в участок за пьянство, она поражала полицейских судей душераздирающими рассказами о падении своей дочери. В конце концов один из судей, глядя на нее поверх очков, сказал:
— Мэри, согласно документам нашего, и не только нашего, суда, ты являешься матерью сорока двух совращенных дочерей. В практике нашего суда подобного прецедента еще не было, и члены суда считают, что…
И мать пошла восвояси, проливая крупные горькие слезы. Ее красное лицо являло собой воплощенное мучение.
На людях Джимми конечно же проклинал сестру, дабы не уронить себя с высокой общественной ступени. Но в спорах с самим собой, в которых Джимми был не очень-то силен, он однажды даже пришел к выводу, что сестра его могла бы быть намного добродетельнее, если бы в жизни своей видела больше добра. Но он почувствовал, что ему нельзя держаться такой точки зрения, и поспешно отбросил ее.
XIV
В шумном зале находилось двадцать восемь столов, двадцать восемь дам и множество курящих мужчин. На сцене, в конце зала, бравурно гремел оркестр — глядя на музыкантов, можно было подумать, что они зашли сюда случайно. Неряшливые официанты сновали в проходах, коршунами налетали на зазевавшихся посетителей, позвякивали бокалами на подносах, наступали на подолы платьев и брали двойную плату за все, кроме пива, причем действовали до того проворно, что из-за них почти не было видно кокосовых пальм и запыленных чудовищных росписей на стенах. «Распорядитель», на плечи которого легла непомерная ноша ответственности, работал, не зная отдыха: нырял среди посетителей, вытаскивал робких из числа новичков и усаживал их на хорошие места, раздавал направо и налево команды официантам и сердито переругивался с желающими подпевать оркестру.
В зале, как обычно, было накурено, но дым стоял столь густой, что плотно окутывал головы и руки. Шум голосов сменился криками и ревом. Обильная брань сотрясала воздух. Зал звенел от визгливого хохота и резких возгласов подвыпивших женщин. Главным достоинством исполняемых оркестром номеров был темп: музыканты играли неистово, страстно. На сцене пела, улыбаясь, солистка, но на нее никто не обращал внимания. Пианист, корнетист и скрипачи играли в бешеном темпе, заражая им полупьяную публику: посетители залпом осушали кружки с пивом и начинали стрекотать как сороки. Дым клубился и петлял, словно призрачный поток, устремленный к невидимому водопаду. Пит с Мэгги вошли в зал и заняли столик возле дверей. Сидевшая рядом дама попыталась было привлечь внимание Пита, но не сумела и удалилась.
Минуло три недели с тех пор, как Мэгги ушла из дома. Она еще сильнее, как собачонка, привязалась к своему хозяину — Питу, что немедленно сказалось на его отношении к девушке: он вел себя подчеркнуто бесцеремонно и небрежно. Мэгги смотрела на него неотрывно, улыбками стараясь вызвать милостивый взгляд.
В дверях показалась независимая особа пышной наружности в сопровождении какого-то неказистого юнца. Пара села неподалеку от Пита с Мэгги. Пит тут же вскочил, лицо его засияло от приятного удивления.
— Вот это да! Нелли! Здорово! — воскликнул он, подойдя к ее столику и поспешно протягивая руку.
— Привет, Пит! Как поживаешь, голубок? — И она подала ему сложенные перевернутой лодочкой пальцы.
Мэгги мгновенно оглядела женщину: черное платье сидит как влитое, льняной воротничок и манжеты — без единого пятнышка, бежевые перчатки плотно облегают красивые руки, шляпка самого модного фасона небрежно покоится на темных прядях. Украшений нет никаких, косметика аккуратная и почти не заметна. Дама ничуть не смущалась под пристальными взглядами мужчин.
— Присаживайся и подругу сюда зови, — сказала она Питу. Он кивком подозвал Мэгги, та подошла и расположилась между Питом и неказистым юнцом.
— А я-то думал, ты насовсем в Буффало уехала, — сразу же начал Пит. — Ты когда вернулась? С дружком этим чем у вас кончилось?
Дама пожала плечами:
— Да изображал из себя важную персону, а в кармане, считай, ничего и нет. Ну я и помахала ему ручкой.
— Рад снова видеть тебя в наших местах, — галантно произнес Пит.
Они оба пустились в воспоминания о проведенных вместе днях. Говорили долго, а Мэгги молча страдала: она так и не сумела придумать ничего вразумительного, чтобы присоединиться к беседе.
Она наблюдала за Питом. Тот не сводил сияющих глаз с хорошенькой незнакомки. Он слушал ее и все время улыбался. Дама была осведомлена обо всех его делах, справлялась об общих знакомых; знала она и размер его жалованья. Мэгги она попросту не замечала — взглянула в ее сторону раз-другой, да и то поверх головы.
Неказистый юнец насупился. Поначалу он приветствовал пополнение шумными возгласами:
— Давайте выпьем! Нелли, ты чего будешь пить? А вы, мисс… как вас там? Выпьемте, мистер… э-э-э… Ну, в общем, вы!
Ему явно хотелось верховодить, и он начал было подробно рассказывать о своем семействе и громко разглагольствовать на разные темы. С Питом юнец обращался покровительственно. К Мэгги он вовсе не обращался, поскольку та молчала. Независимую особу пышной наружности он старался поразить своей безграничной щедростью.
— Фредди! Уймись! Болтаешь как заведенный, — сказала дама и отвернулась, обратив все внимание к Питу:
