то, что он сопутствовал ей в Крым.
По словам польского короля Станислава Понятовского, осматривавшего дом Безбородко, «во всей Европе не найдется другого подобного ему по пышности и убранству. Особенно прекрасны бронза, ковры и стулья; последние и покойны, и чрезвычайно богаты. Это здание ценят в 700 000 рублей. Граф Безбородко, который сам показывал королю все комнаты, сказал, что он построил этот замок в девять лет (?). Петербургский его дом, который богаче драгоценными картинами, не может равняться с московским в великолепии убранства. Многие путешественники, имевшие случай видеть Сен-Клу в то время, когда он вполне отделан был для французской короны, утверждают, что в украшении безбородкинского дома более пышности и вкуса. Золотая резьба на стульях работана в Вене, а лучшая бронза куплена у французских эмигрантов. В обеденном зале находится парадный буфет, которого уступы установлены множеством прекрасных сосудов, золотых, серебряных, коралловых и т. д. Обои чрезвычайно богаты; некоторые из них выписаны, другие деланы в России. Китайская мебель прекрасна».
Гельбиг рассказывает, что в бытность императора Павла в доме Безбородко, однажды он стоял с канцлером у окна комнаты, из которой можно было обозревать прелестный сад.
Государь, который на все смотрел с военной точки зрения, выразил мысль, что это мог бы быть превосходный плац для учения. Это было сказано без намерения и желания. Но когда государь, проснувшись рано, подошел к окну, то нашел сад обращенным в плац-парад. Безбородко во время ночи приказал гладко вырубить деревья и кусты. Императору так понравилось это, что он за дорогую цену купил его дом.
По покупке дома император приказал быстро произвести в нем разные постройки. Последними занимались денно и нощно со свечами 1600 человек. Павел I велел два длинных деревянных дворца, Желтый и Марлинский, обратить в дворцовые службы[152]. Так как поблизости его не было церкви, то император приказал архитектору Миллеру пристроить к нему деревянную, во имя Михаила Архангела и всех бесплотных сил. Также приказано было гофмейстеру, князю С. С. Гагарину, «сделать в Лефортовском дворце конюшни и кухню и соединить с дворцом крытым коридором и плацдарм пред домом исправить во всем по плану. Деньги для постройки брать из почтовых доходов, пропадавших до того без всякой пользы».
Прежний дом князя Безбородко, таким образом, с окружающими его зданиями был наименован Слободским дворцом.
С именем этого дворца связаны многие исторические предания. Два императора, Павел и Александр I, посещая Москву, имели в нем пребывание. В достопамятный год Отечественной войны император Александр I, прибыв в Москву, объявил здесь известное воззвание к столице. В этом дворце московское купечество в присутствии самого государя, одушевляемое чувством патриотизма, не выходя из залы, открыло добровольную подписку. Всеобщее усердие превзошло ожидания монарха; всякий наперерыв вырывал друг у друга перо, и в несколько минут собрано было до миллиона рублей.
Государь видел неподдельные чувства, видел в каждом нового Минина и не мог более быть в зале: слезы блеснули в его глазах, он закрылся платком и вышел в другую комнату.
В том же году, спустя какой-нибудь месяц, этого дворца уже не существовало: он сгорел вместе с Москвою. Теперь на его месте стоит техническое училище Воспитательного дома.
Дворцовый, или Государев, сад при Слободском дворце разведен в царствование императрицы Елисаветы Петровны; этот сад был когда-то моднейшим гуляньем москвичей в день Вознесения и в Троицын день. В этом саду есть несколько деревьев, посаженных рукою Петра Великого. Здесь государь любил отдыхать на простой дерновой скамейке. Чтобы это место сохранить на вечные времена, императрица Елисавета и приказала здесь устроить сад.
Из барских домов, поступивших в казну, известен на Тверском бульваре дом московского обер-полицеймейстера; дом этот некогда принадлежал Кологривовым.
Из семьи богатых помещиков Кологривовых проживало в Москве несколько. Так, в двадцатых годах был известен очень состоятельный помещик – чудак, театрал и собачей, А. А. Кологривов, сын екатерининского бригадира; по рассказам, он наезжал по зимам в Москву и Петербург со всем своим деревенским штатом, состоящим из доморощенных актеров, музыкантов, певчих и собак. Все эти артисты были подстрижены на один лад и окрашены черной краской. Когда Кологривова спрашивали, зачем он возит за собой всю эту ораву, то он отвечал:
– У меня на сцене, как я приду посмотреть, все актеры и певчие раскланиваются, и я им раскланиваюсь; к вам же придешь в театр, никто меня и не заметит и не раскланяется.
Когда его же спрашивали, зачем у него на псарне до 500 штук собак, он отвечал:
– Вы этого не поймете: как тявкнувши мои псы разбредутся по кустам да поднимут лай, так что твои певчие.
О другом Кологривове, таком же чудаке и эксцентрике, упоминает в своих воспоминаниях граф Соллогуб. Кологривов был родной брат по матери известному министру духовных дел императора Александра I, князю Александру Николаевичу Голицыну. Кологривов хотя и дослужился до звания обер-церемониймейстера, но дурачился как школьник.
У него была особенная страсть к уличным маскарадам; последняя доходила до того, что он наряжался нищенкой-чухонкой и мел тротуары. Завидев знакомого, он тотчас кидался к нему, требовал милостыни и в случае отказа бранился по-чухонски и даже грозил метлою. Тогда только его узнавали и начинали хохотать. Он доходил до того, что вместе с нищими становился на паперти церкви и заводил из-за гроша с ними ссоры. Сварливую чухонку даже раз отвели на съезжую, где она сбросила свой наряд, и перед ней извинились.
Однажды к известной набожностью и благотворительностью Татьяне Борисовне Потемкиной приходят две монахини, прося слезно подаяния на монастырь. Растроганная Потемкина идет за деньгами, но вернувшись – остолбенела от ужаса. Монашенки неистово плясали вприсядку. То были Кологривов и другой с ним еще проказник.
Существует еще рассказ. Как-то на одном кавалерийском параде вдруг перед развернутым фронтом пронеслась марш-маршем неожиданная кавалькада. Впереди скакала во весь опор необыкновенно толстая дама в зеленой амазонке и шляпе с перьями. Рядом с ней на рысях рассыпался в любезностях отчаянный щеголь. За ними еще следовала небольшая свита. Неуместный маскарад был тотчас же остановлен. Дамою нарядился тучный князь Ф. С. Голицын; любезным кавалером был Кологривов. Шалунам был объявлен выговор, но карьера их не пострадала.
Но часто шутки Кологривова не обходились и без последствий. Так, раз, сидя во французском театре, он заметил какого-то зрителя, который, как ему показалось, ничего в представлении не понимал. Кологривов вошел с ним в разговор и спросил: понимает ли он по-французски. Незнакомец отвечал «нет».
– Так не угодно ли, чтоб я объяснил вам, что происходит на сцене.
– Сделайте одолжение.
Кологривов
