Читаем без скачивания Ответный удар - Гарри Тертлдав

Еще немного, и он попытается выполнить задание английского командования — почему-то они решили, что Гольдфарбу такая задача по силам.

Матерчатая фуражка, черная куртка и шерстяные брюки — все кричало: Я еврей! Интересно, зачем Гитлеру понадобилось заставлять евреев носить желтую звезду? Даже нижнее белье здесь не такое, как в Англии — периодически оно напоминало о себе исключительно неприятными ощущениями.

Но он должен выглядеть, как еврей. Дэвид говорил на идише, но польского языка толком не знал. В Англии, даже до того, как он стал военным, Дэвид практически ничем не отличался от окружавших его людей. Здесь, в Польше, он чувствовал, что какой-то барьер отгораживает его от большинства местного населения.

— Нужно привыкать, — пробормотал он себе под нос. — В большинстве мест евреи чужие.

На придорожном столбе он прочитал: «ЛОДЗЬ, 5 км». Рядом красовалась еще одна надпись: «Litzmannstadt, 5 км». Сердце у Гольдфарба сжалось, он стиснул зубы. Обычное немецкое высокомерие — придумать собственное имя для города, который они захватили.

Интересно, какое название дали городу ящеры.

Через час с небольшим он шагал по окраине Лодзи. Ему сказали, что немцы, захватив город, не причинили ему серьезных разрушений. Лодзь выглядел очень прилично. Пока Гольдфарб плыл на подводной лодке, он прочитал, что немцы успели полностью привести город в порядок, прежде чем ящеры заставили их его покинуть.

В предместьях Лодзи, в основном, жили поляки, которые провожали Дэвида мрачными взглядами и кривыми усмешками. Если в городе и остались немцы, то теперь они старались на улицах не показываться. Гольдфарб не представлял себе, что стал бы делать, если бы столкнулся с кем-нибудь из них. Он вдруг огорчился, что пожелал удачи бомбардировщикам. А потом рассердился на себя за глупые мысли. Конечно, нацистов трудно любить, но ведь сейчас немцы и англичане сражаются против ящеров вместе.

Гольдфарб шел по улице Лагевника в сторону гетто. Стена, построенная нацистами, частично сохранилась, хотя на проезжей части ее разобрали, чтобы восстановить движение. Оказавшись на территории гетто, Дэвид решил, что если Германия и Англия стали союзниками, это вовсе не означает, что он должен хорошо относиться к немцам.

Запахи и давка обрушились на него, словно удар молота. Гольдфарб всегда жил в домах с водопроводом и канализацией. И никогда не считал эти достижения цивилизации mitzvah, благословением, но теперь понял, как сильно заблуждался. Нечистоты, вонь, мусор, грязные, давно не мывшиеся люди… Дэвид пожалел, что природа наделила его обонянием.

От побывавших в Китае и Индии знакомых он слышал рассказы об огромных толпах людей, но только сейчас понял, что они имели в виду. Улицы были буквально забиты мужчинами, женщинами, детьми, тележками, повозками — население небольшого города собралось на территории нескольких кварталов. Обитатели гетто покупали, продавали, спорили, толкались, мешали друг другу — Гольдфарбу показалось, что он попал в шумную лондонскую пивную.

Люди — евреи — были грязными, худыми, многие больными. После высадки на польское побережье Гольдфарб отчаянно страдал от того, что не может как следует помыться, но всякий раз, когда он чувствовал на себе чужие взгляды, ему становилось не по себе — уж слишком он казался упитанным по сравнению с другими обитателями гетто.

Ему даже пришлось напомнить себе, что немцы ушли из Лодзи почти год назад. Теперь к евреям относились лучше и обращались с ними, как с человеческими существами. В какое же чудовищное положение попали евреи в гетто, когда у власти находились нацисты!

— Спасибо тебе, отец, за то, что ты вовремя отсюда уехал, — тихонько проговорил Гольдфарб.

Пару кварталов он просто плыл, точно рыба по течению. Наконец, решился и принялся пробиваться в нужном ему направлении.

Плакаты с изображением Мордехая Хайяма Рамковского украшали почти все стены гетто. Некоторые успели потускнеть, другие казались новенькими. Заснятый в разных позах Рамковский смотрел на Гольдфарба — и всякий раз вид у него был суровый, а взгляд строгий.

Гольдфарб покачал головой: он успел немало прочитать о режиме Рамковского в Лодзи. В целом он очень напоминал карманного еврейского Гитлера.

«Как раз то, что нам нужно», — подумал Гольдфарб.

Пару раз ему встретились люди с нарукавными повязками и дубинками в руках. Он обратил на них внимание еще и потому, что все они выглядели на удивление здоровыми и довольными жизнью.

Карманное еврейское «СС», просто замечательно.

Всякий раз Дэвид опускал голову и изо всех сил старался сделаться невидимым.

Однако время от времени ему все-таки приходилось поднимать глаза, чтобы определить, где он находится; даже после тщательного изучения карты Лодзи он не слишком уверенно ориентировался в незнакомом городе. К счастью, толпа служила ему хорошей маскировкой. После того, как он трижды свернул не в том месте — ничего другого он и не ждал — Гольдфарб нашел нужный дом на улице Мостовской и начал подниматься по лестнице.

Оставалось надеяться, что он выбрал правильную дверь. Гольдфарб постучал, и ему открыла женщина. Дэвид решил, что она на несколько лет его старше, красивое лицо портила излишняя худоба. Женщина испуганно смотрела на незнакомца.

— Кто вы такой? — резко спросила женщина. Гольдфарбу вдруг показалось, что с ним произойдет нечто крайне неприятное, если он скажет что-нибудь не то.

— Я должен вам сообщить, что Иов не страдал вечно. Женщина расслабилась.

— Заходите. Должно быть, вы английский кузен Мойше.

— Верно, — ответил Гольдфарб. Женщина закрыла за ним дверь, а он продолжал: — Меня зовут Дэвид Гольдфарб. А вы Ривка? Где ваш сын?

— Ушел погулять. В толпе ему ничто не грозит, к тому же, за ним всегда кто-нибудь присматривает.

— Хорошо. — Гольдфарб огляделся по сторонам. Крошечная квартира, такая пустая, что от этого она кажется больше. Он сочувственно покачал головой. — Вам, наверное, до смерти надоело переезжать с места на место.

Ривка Русси устало улыбнулась.

— Надоело. Мы с Ревеном трижды меняли квартиры после того, как Мойше не вернулся. — Ривка вздохнула. — Он подозревал, что кто-то его узнал. Мы слишком задержались на прежнем месте. Если бы не ребята из сопротивления, я не знаю, что бы мы делали. Думаю, нас давно поймали бы.

— Они сообщили о вас в Англию, — сказал Гольдфарб. — Там разыскали меня. — «Интересно», — подумал он, — «как повернулись бы события бы, если бы не визит Черчилля в Брантингторп». — Я должен помочь Мойше выбраться из тюрьмы и доставить его — вместе с вами и мальчиком — в Англию. Если у меня получится.

— А у вас получится? — нетерпеливо спросила Ривка.

— Это знает один только Бог, — ответил Гольдфарб. Ривка рассмеялась. Он продолжал: — Я не боевик и не герой. Буду работать вместе с вашими людьми и сделаю все, что в моих силах.

— Я и не рассчитывала на такой честный ответ, — рассудительно сказала Ривка.

— Мойше в Лодзи? — спросил Гольдфарб. — По нашей информации его никуда не успели перевезти, но ведь прошло время, и все могло измениться.

— Насколько нам известно, Мойше в Лодзи. Ящеры не особенно торопятся. Я их не понимаю — ведь он немало сделал, чтобы им насолить.

— Они очень методичны и неторопливы, — сказал Гольдфарб, вспомнив, что он прочитал про ящеров, когда находился в подводной лодке. — И медленно принимают решения. Какие обвинения ему предъявлены?

— Неповиновение, — ответила Ривка. — Больше ни в чем они его обвинить не могут.

Информация Гольдфарба совпадала с тем, что сказала ему Ривка. Ящеры почитают ранги, чины и обычаи, у них патологически развито чувство долга, по сравнению с ними даже японцы кажутся обезумевшими анархистами. В таком обществе неповиновение считается едва ли не самым страшным грехом — например, как богохульство в Средние века.

— Значит, он все еще в Лодзи, — задумчиво проговорил Гольдфарб. — Хорошо. Польский штаб ящеров находится в Варшаве. Вытащить Мойше оттуда было бы значительно труднее. — Он усмехнулся. — Да и, вообще, мне совсем не хотелось бы уходить так далеко на восток, особенно, после того, как пришлось от самого побережья идти пешком в Лодзь.

— Хотите чаю? — спросила Ривка. И тут же резко добавила: — Что вас так рассмешило?

— Ничего особенно, — все еще смеясь, ответил Гольдфарб. — Просто любая женщина из нашей семьи задала бы точно такой же вопрос.

— А я и есть женщина из вашей семьи — спокойно сказала Ривка.

— Вы правы. — И они посмотрели друг на друга через пропасть долгих лет жизни, проведенных в разных странах.

Родители Гольдфарба сумели избежать ужасов гетто; для него оно олицетворяло возврат в темное средневековье, а Ривка в длинном черном платье казалась частицей глубокого прошлого. Интересно, какое впечатление он на нее произвел: экзотический незнакомец из богатой и сравнительно мирной Англии — несмотря на все, что сделали со страной немцы и ящеры — человек, практически отказавшийся от иудаизма ради жизни в огромном мире? Он не знал, как спросить, и имеет ли право задавать подобные вопросы.