Прежде всего Сирра принуждена была рассказать все, что с ней произошло, затем она узнала, что Сади и Реция оставляют Стамбул и решили взять ее с собой.
– Об этом мы еще поговорим, – сказала Сирра. – Прежде всего я должна сообщить вам радостную весть: я снова нашла маленького Сади.
– Мое дитя! – вскричала Реция в неописуемой радости. – Где он?
– Завтра рано утром я вас отведу к капитану Хиссару.
– Хиссар? Это то самое имя, которое называл мне Золотая Маска, – вскричал Сади.
– Он спас маленького Сади. Он на корабле у Хиссара. – Реция обнимала и целовала Сирру, затем со слезами радости бросилась в объятия Сади.
На следующее утро все трое отправились на бриг капитана Хиссара. Мальчик был еще внизу в каюте. Когда Реция и Сирра вошли в каюту и назвали Сади по имени, то мальчик с криком радости протянул к ним ручонки. Большего доказательства, что Реция – мать мальчика, нельзя было и требовать, и даже самого капитана Хиссара проняло при виде этого трогательного свидания матери с сыном.
– Я очень рад, что мальчик снова нашел своих родителей, – сказал он и решительно отказался от всякого вознаграждения. – Я только исполнил долг всякого порядочного человека. За деньги я не сделал бы этого.
Тогда Реция и Сади горячо поблагодарили капитана и, оставив корабль, возвратились домой.
XXIX
Таинственное путешествие
– Заклинаю вас, оставьте мне жизнь! – молил Лаццаро двух незнакомцев, в которых по костюму можно было узнать Золотых Масок; казалось, попав в руки Золотых Масок, Лаццаро совершенно изменился. – Умоляю вас, оставьте мне жизнь.
Золотые Маски не отвечали. Они молча вели грека, руки его были связаны за спиной, а голова закутана платком.
– Сжальтесь! – продолжал Лаццаро. – Дайте мне только несколько дней. Отпустите меня. Дайте мне еще только несколько дней сроку!
Грека привели на площадь Голов, где снова собрался суд семи Масок.
– Я сознаюсь в своей вине. Я раскаиваюсь в моих поступках. Дайте мне еще короткий срок, я ни о чем более не прошу…
В эту минуту покрывало упало с головы грека. Лаццаро, дрожа упал на колени, взор его с ужасом остановился на эшафоте.
Это ужасное сооружение, освещенное лунным светом, отняло у грека последние силы и твердость. Он не был в состоянии произнести ни слова.
– Грек Лаццаро, – раздался голос председательствующего, – последний час твоей жизни среди людей настал. Ты понесешь наказание за твои бесчисленные преступления. Человечество не будет более страдать от твоей злобы и подлости. Молись.
– Сжальтесь! – вскричал Лаццаро, и зубы его от страха стучали так сильно, что он едва был в состоянии говорить – Сжальтесь. Не дайте мне умереть. Я стал лучше. Я раскаиваюсь в том, что сделал.
– Молись, – повторил прежний голос.
– Вы хотите убить меня… убить! – вскричал Лаццаро. – Дайте мне жить! Я буду служить вам.
– В третий раз говорю тебе: молись. Час твоего наказания пробил, – снова сказал председатель.
Трус Лаццаро хотел молиться, но, казалось, не мог найти слов для молитвы. В короткий промежуток, предшествовавший казни, Лаццаро сто раз перенес смерть. Страх его был ужасен.
Мулла Кониара сделал знак. В то же мгновение на голову Лаццаро было наброшено покрывало. Его крик замер. Ему казалось, что он чувствует на шее холодное железо… перестает жить… что приговор над ним исполнен, голова и руки его повисли, как у мертвого. А между тем меч не опускался над его головой. Покрывало, наброшенное на голову Лаццаро, по всей вероятности, было пропитано каким-то особым составом, потому что когда грека подняли с эшафота, то он казался мертвым. На этот раз кровь была точно так же не пролита, как и во время мнимой казни Мансура. По знаку председателя грека подняли и понесли, не раскрывая головы. Около развалин стояла карета. Маски внесли в нее Лаццаро и сели сами, затем карета поехала к морю.
Мост в Стамбуле в XIX веке
На набережной их ожидала большая лодка. Маски вынесли бесчувственного грека из кареты и внесли в лодку, не сказав ни слова трем гребцам, находившимся в ней. Лодка не походила внешне на обыкновенный каик Константинополя, а, по всей вероятности, принадлежала какому-нибудь судну, стоявшему на якоре в гавани. Гребцы прямо начали грести к одному из таких кораблей, подъехав к которому Маски внесли грека на палубу, оттуда перенесли его в совершенно темную каюту, затем заперли дверь и молча поднялись на палубу, а потом так же молча оставили корабль и, сев обратно в лодку, исчезли во мраке. По всей вероятности, капитан корабля принадлежал к союзу Золотых Масок или обязан был служить им и, по всей вероятности, служил уже давно, потому что между ним и Масками не было надобности ни в каких объяснениях.
Корабль оставил Константинополь и направил свой путь на юг, в Средиземное море. Лаццаро лежал в крошечной темной каюте, где в небольшой выемке в стене на расстоянии его руки стояла кружка с водой и кусок хлеба. Когда наконец после долгого обморока Лаццаро пришел в себя, он не знал, ни что с ним произошло, ни где он находится. Он не знал также, сколько времени он пробыл без чувств. Впрочем, он даже не скоро собрался с мыслями. Сначала ему казалось, что он очнулся уже на том свете. Затем он стал ощупывать себя в темноте, сорвал с головы покрывало. Темнота осталась та же, но он убедился, что голова у него на плечах. Он стал ощупывать вокруг себя и почувствовал, что лежит на жестком матрасе и покрыт чем-то шерстяным.
Он вышел из своего полубессознательного состояния только тогда, когда в двери открылось небольшое отверстие и в нем мелькнул слабый свет, и он мог хоть немного оглядеться и с жадностью накинуться на еду, так как чувствовал сильный голод.
Теперь он знал, где он, – он плыл в каюте корабля. Он все яснее слышал шум волн, и этот шум вместе со скрипом снастей выдал ему все. Но он еще не видел и не слышал никакого человеческого существа. Но пища и питье, доставляемые ему каждый день, доказывали, что он не один. Еду, вероятно, приносили ему во время сна, потому что он ни разу не мог увидеть, кто это делает.
Куда везли его? Как попал он на корабль? Что должно было с ним произойти? Как избежал он смерти на площади Голов? Или, может быть, Золотые Маски удовольствовались тем, что подвергли его мучениям страха смерти?
Лаццаро пробовал выйти из каюты, но дверь была крепко закрыта и устояла против всех его усилий. Он постучал – никто не слышал этого. Что предстояло ему в будущем? Этот вопрос не давал ему ни минуты покоя, пока в один из следующих дней корабль не подвергся такой качке, что ему казалось, будто он умирает, и его мучения были так велики, что он готов был сам лишить себя жизни, если бы у него под руками было какое-нибудь оружие. Морская болезнь так страшно мучила Лаццаро, что он лежал как труп и тем не менее все-таки не умирал.
