Этот воин, взошедший на трон по единственному праву победы, возвращался побежденным! С первых же шагов по завоеванной земле он чувствовал, как она вся трепещет под ним, и корона колеблется на его голове. Тысячу раз за этот поход он подвергался опасностям; но он, король, не боявшийся умереть, как простой солдат авангарда, не мог перенести мысли, что ему придется жить без короны. И вот, посреди военачальников, руководство которыми вручил ему его брат, он, чтобы оправдаться, начал обвинять его в честолюбии, которым страдал и сам!
— Нельзя служить безумцу! — кричал он. — Из-за него мы не можем спастись; ни один европейский принц не верит больше ни его словам, ни его договорам! Он приходит в отчаяние, что отклонил предложение англичан, иначе он еще был бы таким же великим королем, как австрийский император или прусский король!
Возглас Даву остановил его.
— Король прусский, император австрийский, — грубо прервал он, — корили милостью Божьей, их создало время и привычка народов; а ты, ты король только благодаря Наполеону и французской крови! Ты можешь остаться королем только через Наполеона и оставаясь верным Франции; тебя ослепляет черная неблагодарность!
И тут же он объявил ему, что донесет на него императору; другие начальники молчали. Они извиняли королю его резкость, вызванную скорбью, и приписывали необузданному гневу те выражения, которые ненависть и подозрительность Даву слишком буквально поняли.
Мюрат был смущен: он чувствовал себя виноватым. Так была затушевана первая искорка измены, которая позже должна была погубить Францию! История говорит об этом с сожалением после того, как раскаяние и несчастье были равны преступлению.
Скоро пришлось перенести унижение в Кенигсберге. Великая армия, за двадцать лет с триумфом обошедшая все европейские столицы, снова появилась, в первый раз обезображенной и убегающей, в той столице, которую она больше всего унижала своей славой. Народ сбегался по нашему пути, чтобы сосчитать наши раны, чтобы оценить по величине нашего несчастья то, на что можно еще возлагать надежды. Надо было насытить нашими бедствиями их жадные взоры, перенести ярмо их надежд и, влача свое несчастье на глазах их мерзкой радости идти под невыносимым бременем ненавистного взора!
Слабые остатки Великой армии не согнулись под этой тяжестью. Ее тень, уже почти развенчанная, все еще казалась величественной; она сохранила свой царственный образ: побежденная природой, она в глазах людей хранила все еще победоносный и властный вид!
Немцы, со своей стороны, по своей ли тупости или из страха, приняли нас мягко: их ненависть скрывалась под видом холодности, а так как дело их совсем не касалось, раз они не получили еще сигнала, они принуждены были облегчать наши страдания. Скоро Кенигсберг не мог всех вместить. Зима, преследовавшая нас и здесь, вдруг покинула нас: в одну ночь термометр поднялся на двадцать градусов!
Эта внезапная перемена была гибельна для нас. Масса солдат и генералов, которых понижение температуры поддерживало до сих пор в постоянном напряжении, ослабли и заболели. Ларибуасьер, генерал-аншеф артиллерии, скончался; Эбле, честь всей армии, последовал за ним. Каждый день, каждый час узнавали о новых потерях.
Наше левое крыло под командой Макдональда поспешно шло из Тильзита в Митаву. Война в этой стороне выразилась только развертыванием войска от устья Аа до Двинска и в долгой обороне перед Ригой. Эта армия почти вся прусская. Она не изменила, но предала нас, даже не присоединившись к русским. Макдональд мог 3 января соединить свои остатки с остатками Мортье и прикрыть Кенигсберг.
На нашем правом крыле со стороны австрийцев, которых удерживал крепкий союз, Шварценберг отделился от нас, но нечувствительно, соблюдая необходимые политические формы.
Третьего декабря русские под Ригой снова были отбиты пруссаками. Йорк, из благоразумия или сознательно, удовлетворился этим. Макдональд приблизился к нему. Девятнадцатого декабря, через двенадцать дней после отъезда Наполеона, через неделю после взятия Вильно Кутузовым, когда, наконец, Макдональд начал отступать, прусская армия оставалась еще верной.
Только 22 января и в следующие дни русские подошли к берегам Вислы. Во время этого медленного наступления, с 3 января по 11, Мюрат оставался в Эльбинге. При этих необычайных обстоятельствах он склонялся то к одному, то к другому решению, смотря по происходившим вокруг него событиям: то он возносился надеждой на небо, то падал в бездну уныния.
Он собирался бежать из Кенигсберга в состоянии полнейшего отчаяния, когда эта задержка в движении русских и соединение Макдональда с Геделе и Кавеньяком, удвоившее, его силы, внезапно наполнили его тщетной надеждой. Он, считавший накануне все потерянным, захотел перейти в наступление и тотчас же начал его: он обладал темпераментом, решающим все в одну минуту. В тот же день он решил двинуться вперед, а на другой день бежал в Познань.
Впрочем, это последнее решение было принято не без основания. Соединение армии на Висле было призрачным: в Старой гвардии насчитывалось самое большее 500 способных носить оружие; в Молодой гвардии — почти никого; в 1-м корпусе — 1800 человек; в 3-м — 1600; в 4-м — 1700. Притом большинство этих солдат, остатки шестисоттысячной армии, едва ли могли владеть оружием!
При таком беспомощном положении, когда оба крыла отделились от нас, Австрия и Пруссия сразу отошли от нас, Польша становилась западней, которая могла захлопнуться за нами. С другой стороны, Наполеон, никогда не соглашавшийся ни на какие уступки, хотел, чтобы мы защищали Данциг: итак, надо было стягивать туда все, что еще могло годиться на войне.
Впрочем, если уж говорить все, то надо сказать, что когда Мюрат в Эльбинге думал создать армию и мечтал даже о победе, он нашел, что большинство самих военачальников утомлено. В его сердце проникло то отчаяние, которое заставляет всего бояться. Многие беспокоились за свои чины, за свои звания, за земли, которые они получают в завоеванной стране, а большинство мечтало только о том, как бы перейти Рейн.
Что касается прибывавших рекрутов, то это была смесь всех народов Германии. Чтобы присоединиться к нам, они прошли прусские владения, откуда исходила такая ненависть к нам. Приближаясь, они видели наше отчаяние, наше положение; вступая в ряды, они не были окружены и поддерживаемы старыми солдатами; они, среди всех этих бедствий, видели, что должны поддерживать дело, брошенное теми, которые больше всего были заинтересованы в том, чтобы заставить его восторжествовать, поэтому большинство их разбежалось с первого же привала.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
