были и так смехотворно ничтожны, в то же время таинственное исчезновение всех до одного членов экипажа четырех небольших судов, потерпевших аварию на такой ограниченной территории, загоняло последний гвоздь в крышку гроба версии о случайных совпадениях. Именно это я и сказал дядюшке Артуру.
— Не будем терять время на очевидные вещи, Каролина,— дядюшка Артур был подчеркнуто холоден, что было несправедливо с его стороны, потому что эта идея возникла у него в голове ровно четыре часа назад, после того, как я ее высказал.— Главное в том, что теперь делать? От Айлэя до Ская расстояние не маленькое. Как нам быть?
— Сможете ли вы обеспечить содействие телевидения и радио?
Возникла пауза.
— Что ты такое надумала, Каролина? — Голос дядюшки Артура был суров и строг.
— Небольшое объявление во время вечерних новостей.
— Ну-ну.— Опять продолжительная пауза.— Во время войны это происходило каждый день, конечно. С тех пор, кажется, всего раз или два. Заставить их невозможно, разумеется. Слишком они упрямы — что Би-Би-Си, что Ай-Ти-Эй.— Его тон не оставлял сомнений по поводу того, что он думает об этих твердолобых реакционерах, которые не терпят вмешательства в свои дела. Странная реакция человека, который сам подходил под это определение.— Если убедить их, что это совершенно не связано с политикой и затрагивает национальные интересы, то шанс есть. Что ты хочешь?
— Объявление о том, что получен сигнал бедствия с тонущей яхты, где-то к югу от острова Скай. Сигналы прекратились, можно ожидать самого худшего. С рассветом береговая спасательная авиация начинает поиски. Все.
— Смогу устроить. Что имеешь в виду, Каролина?
— Я хочу осмотреть окрестности. Мне нужен основательный предлог, чтобы это ни у кого не вызвало удивления.
— Ты собираешься использовать для поисков «Файеркрест»?
— У нас с Харриет есть свои недостатки, Аннабелл, но мы пока не рехнулись. Я бы не решилась выйти на этой посудине в море в плохую погоду. Сила ветра — 7 баллов. Да и поиски на корабле займут уйму времени в таких условиях. Я вот о чем подумала. На восточной оконечности острова Торбей, милях в пяти от поселка, есть одинокая песчаная бухточка, полукруглой формы, надежно прикрытая с берега высокими скалами и лесом. Пришлите, пожалуйста, туда на рассвете большой вертолет.
— На этот раз ты меня принимаешь за чокнутого, Каролина,— холодно заметил дядюшка Артур. По-видимому, рана, оставленная моим презрительным отношением к ходовым качествам его любимого «Файеркреста», еще не зажила.— Ты думаешь, что достаточно мне щелкнуть пальцами и — пожалуйте! — вертолет прибудет к восходу?
— Остается еще четырнадцать часов, Аннабелл. Сегодня в пять утра ты была готова щелкнуть пальцами и прислать сюда вертолет к полудню. Через семь часов. Ровно вполовину меньше. Но повод был очень важный — срочно переправить меня в Лондон, чтобы успеть вдоволь отвести на мне душу, прежде чем уволить.
— Свяжись со мной в полночь, Каролина. Хочу надеяться, что ты отдаешь отчет в своих действиях.
Я ответил: «Так точно, сэр»,— и отключился. Я не имел в виду «Так точно, сэр, я знаю, что делаю», я имел в виду: «Так точно, сэр, я сам на это надеюсь».
Если ковер в салоне «Шангри-ла» стоил хотя бы на пенни меньше пяти тысяч фунтов; значит старик Скурас купил его на барахолке. Размером двадцать на тридцать футов, он переливался сочными цветами, от бронзового до золотого, но золотого оттенка было больше. Он стелился по полу словно пшеничное поле — это впечатление усиливалось благодаря его пушистой фактуре, которая сильно затрудняла передвижение. Через этот чертов ковер приходилось просто продираться. Мне никогда не доводилось видеть предметы большей роскоши, если не принимать во внимание шторы, которые прикрывали большую часть стен салона. По сравнению с ними ковер выглядел дешевкой. Тяжелые занавеси, персидской или афганской работы, спускались вертикальными складками с потолка до пола, переливаясь таинственной игрой вплетенных в ткань блестящих шелковых нитей при каждом покачивании «Шангри-ла». В редких просветах между шторами можно было заметить, что стены салона отделаны полированным деревом ценных, тропических пород. Тем же деревом отделан бар, занимающий целиком одну из стен салона. Диваны, кресла и даже высокие табуреты у стойки бара обиты шикарной темно-зеленой кожей с золотой тесьмой по краям. Это тоже стоило целое состояние. Даже если продать по оптовой цене стоящие тут и там на ковре кованые медные столики, можно было бы год кормить семью из пяти человек в ресторане «Савой Грилл».
На стене слева висели две картины Сезанна. Справа — два Ренуара. С картинами переборщили. В этой комнате им нечего было делать. Их место — в картинной галерее. Здесь они не смотрелись.
Как и мы с Ханслеттом. И не только потому, что наши спортивные пиджаки и шейные платочки резко дисгармонировали с окружающей обстановкой и особенно с бабочками и смокингами хозяина и остальных гостей. Дело в том, что темой своих разговоров они как будто пытались поставить меня с Ханслеттом на место. На незавидное место простолюдинов, мелких служащих. Все эти разговоры о курсах акций, слиянии компаний, доходах, процентах и миллионах долларов производят удручающее впечатление на представителей низших классов. Однако не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: разговор этот они завели совсем не ради нас. Для парней в смокингах и с бабочками ставки и проценты составляли самую суть жизни и, естественно, были главной темой беседы. Впрочем, чувство неловкости испытывали не мы одни. Таких было, по крайней мере, еще двое: лысый, с козлиной бороденкой владелец коммерческого банка Генри Бискарт и крупный, грубоватый шотландец, адвокат по имени Маккаллэм. Им было ничуть не лучше нас, но они и не пытались это скрывать.
Если заснять все происходящее в салоне на кинопленку без звука, то ничего необычного не удалось бы заметить. Все выглядело очень пристойно и солидно. Глубокие кресла располагали к полному расслаблению. Дрова мирно потрескивали в большом камине. Улыбающийся Скурас представлялся мудрым и добрым хозяином жизни. Бокалы не пустели. Кто-то нажимал невидимую кнопку звонка, и появлялся одетый в белый смокинг слуга, наполнял бокалы и бесшумно удалялся снова. Все так цивильно, так богато, так спокойно и мило. Пока не включишь звук, конечно. Вот тут-то и возникает желание оказаться где-нибудь еще.
Скурасу наполнили бокал в четвертый раз за последние сорок пять минут. Он поднял его и улыбнулся своей жене, которая сидела в кресле у камина.
— За тебя, дорогая. За твое терпение. За то, что
