— Граф чрезвычайно горд, — сказал он своим сообщникам, — трудно нам будет довести его до раскаяния.
— Позволь мне укротить его, — взмолилась Генриетта.
— Нет… Опасность возрастает с каждым днем. Нам нельзя терять времени. Чтобы сломить эту надменную натуру, нужны руки посильнее твоих, девочка.
По приказанию апостола Каров и Табич, вооруженные плетьми, спустились в подземелье. Час спустя укротитель зверей вернулся и доложил:
— Мы сделали все, что могли, но граф не сдается.
Апостол грозно нахмурил брови.
— Это мы еще увидим, — проворчал он сквозь зубы и снова отправился в подвал.
— Долго ли ты будешь упрямиться? — спросил он. — Я наместник Бога на земле, твой владыка, твой судия… Становись передо мной на колени!
Солтык не шевельнулся и не произнес ни слова.
По сигналу апостола два служителя раздели графа и положили его на утыканную острыми гвоздями дубовую доску. Кровь полилась струею, но страдалец не издал ни единого звука.
— Этого мало! — вскричал грозный инквизитор, — ты одержим бесом сильнее, нежели я думал!
Он подозвал к себе Карова и шепнул несколько слов ему на ухо. Графа сняли с доски, связали ему руки веревкой и, продев ее в кольцо, ввинченное в потолок, подняли его вверх…
Тут к нему подошли Эмма и Генриетта с раскаленными железными прутьями в руках.
— Не сердись на меня, милый, — проговорила нежная супруга, заботливо отирая пот со лба мученика. — Я исполняю свой долг. Вытерпи эти временные муки, чтобы избежать мук вечных. Я должна терзать тебя до тех пор, пока ты не смиришься и не раскаешься в своих грехах. От тебя самого зависит, сколько продлиться пытка. С каким-то дьявольским наслаждением нанесла Генриетта первый удар! Затем наступила очередь Эммы. Подземелье наполнилось смрадом…
Наконец страдалец испустил дикий, душу раздирающий вопль. Пытка на минуту прекратилась.
— Смирился ли ты? — спросил апостол. — Раскаиваешься ли ты в своих грехах?
— Нет, — отвечал граф.
Снова началась пытка.
— Пощадите! — воскликнул страдалец.
— Победил ли ты свою сатанинскую гордость?
— Да…
— Развяжите ему руки и ноги, — приказал палач.
Солтык стоял с опущенной на грудь головой… Кто бы узнал в нем теперь того красавца, который сводил с ума всех киевских аристократок?
— Вынужденное раскаяние менее ценно, нежели добровольное, — начал апостол, — заметь это, сын мой. Тем лучше для тебя, если ты, наконец, победил гнездящегося в твоем сердце беса высокомерия. Подойди сюда, — прибавил он с холодным величием азиатского деспота, — упади в прах перед наместником Божьим, грешник.
После минутного колебания Солтык повиновался.
— Наклони голову к земле, чтобы я мог наступить на нее ногой.
И это приказание было исполнено.
— Я твой властелин, а ты мой раб.
Вся природная гордость проснулась в душе графа в тот миг, когда нога священника коснулась его затылка. Он вскочил на ноги и в бешенстве устремился на своего мучителя, но тот с быстротой молнии ударил его плетью по лицу. Несчастный опрокинулся навзничь и был моментально связан.
— Я вижу, ты еще не смирился! — воскликнул апостол. — Продолжайте исправлять его, чистые голубицы.
Снова зашипела человеческая плоть, снова огласился воздух неистовыми криками страдальца… Наконец его развязали, и он без чувств упал на пол. По данному апостолом знаку Каров и оба служителя вышли из комнаты. Эмма и Генриетта взяли графа под руки и подвели к креслу, где сидел апостол.
— Послушай, — обратился инквизитор к своей жертве, — терпение мое истощилось. Малейший признак сопротивления с твоей стороны повлечет за собою самые ужасные пытки… На колени!.. Ты оскорбил меня, наместника Божьего, твоего судию и повелителя, подлый раб, за это ты будешь наказан как собака, — и он ударил графа в лицо. — Поцелуй карающую тебя руку!
Апостол встал и начал с яростью топтать ногами распростертого на полу графа. Когда же мучитель приказал ему поцеловать топтавшие его ноги, Солтык с такой непритворной покорностью исполнил это приказание, что даже Эмма содрогнулась.
«До какого уничижения доведен этот надменный деспот?» — думала она, без малейшего сострадания глядя на человека, с которым так недавно делила минуты наслаждения.
Сектанткой овладело непонятное для нее чувство восторга, смешанного с ужасом, и чувство это было до такой степени сверхъестественно, что, когда графа снова увели в темницу, она сама припала к ногам апостола и покрыла их поцелуями.
XLIX. Последняя карта
Едва Казимир Ядевский вернулся домой, как к нему вошел патер Глинский. Как изменился за это короткое время элегантный, любезный, светский иезуит! Он постарел лет на десять. Бледное, изможденное лицо его осунулось, волосы были растрепаны, в глазах застыли безнадежное отчаяние и глубокая, сердечная скорбь. Ряса его была измята, заметно было, что он уже несколько суток не снимал ее. Он остановился посреди комнаты и устремил на молодого офицера взор, полный самой безысходной тоски.
— Мне доставляет честь… — начал Казимир.
— Разве вы не знаете, что случилось? — перебил его Глинский.
— За последнее время случилось столько неожиданных происшествий… В чем же дело?
— Я давно подозревал эту проклятую сектантку, но в решительный момент я был ослеплен, обманут самым ужасным образом… Никогда не прощу я себе этой слабости… О, мой бедный, несчастный граф!
— Скажите, что с ним случилось?
— Все это произошло с такой неимоверной быстротой, что я был положительно ошеломлен, проще сказать, одурачен. Малютина — член той кровавой секты, которая приносит людей в жертву Богу. Эта губительница душ заманивает в свои сети мужчин и женщин и предает их в руки палачей. Она очаровала графа Солтыка, возбудила в нем безумную страсть и тайно обвенчалась с ним в его имении. Теперь они оба в Москве и на днях уезжают за границу. Так сообщил мне граф.
— Эмма написала мне то же самое, — заметил Ядевский. — И вы этому верите?
Патер Глинский покачал головой.
— Нас обманули, — сказал он, — я боюсь, что сектантка завлекла графа в один из тайных притонов этой шайки разбойников!.. Быть может, в эту самую минуту его пытают!.. — и старик громко зарыдал.
— Не отчаивайтесь, — утешал его Казимир.
— Сердце мое чует его погибель, и я не могу спасти его!
— Признаюсь вам, что мне хотелось бы спасти Эмму, потому что она подруга моего детства и я любил ее… Дайте мне слово, что вы пощадите ее, и я, быть может, наведу вас на след.
