его друзья, поклоняющийся духам. Но скорее причина в том, что он действительно искренне считает, что никто из них не стал бы убивать семью баронов.
— Нам нужна фамилия того свидетеля, — повторил Кондрат.
— Да не осталось ничего! Клянусь вам, ничего нет! — мэр, казалось, до завтра недоживёт, помрёт от инфаркта. — Тогда всё и потёрли, чтобы ничего не осталось!
Это была ходьба по кругу. Они будут требовать сдать, он будет говорить, что никто баронов не убивал. Обманывает? Да вполне, почему нет. Фанатики готовы лоб расшибить ради того, во что верят. Однако здесь ситуация была чуть другой. Трусливые, раз убили баронов, чтобы избавиться от проклятия, они трусами бы и остались. А такие ради собственной шкуры, Кондрат мог это точно сказать, сдали бы остальных с потрохами.
Но мэр не сдавал. Трусливый, упивающийся властью, он всё равно всё отрицал, рискуя отправиться на плаху. Почему? Может потому что он ничего не сделал? Или боится мести кого-то другого?
— Понятно…
Кондрат встретился взглядом с Цертеньхофом и указал взглядом на дверь. Тот нахмурился. Кондрат поморщился. Такой немой разговор, и его напарник вздохнул. Встал со стула и бросил недобрый взгляд на мэра.
— Ваше место за вами не задержится, будьте уверены. Поэтому советую что-нибудь вспомнить до того, как мы встретимся ещё раз.
И они вышли. Заговорили, только когда покинули пустые коридоры ратуши. И первым начал Цертеньхоф:
— Надо было додавить его! — сказал он с жаром.
— Тебе не показалось странным, что такая трусливая душонка отказывается сдавать своих? — спросил Кондрат.
— Он может бояться расправы от своих же. Тем более, если они не одни в этой секте.
— Но с его слов они там одни, — заметил он. — И едва он скажет против своих товарищей слово, как их всех посадят, а он останется на свободе. Это просто единственный выигрышный вариант. К чему такая преданность.
— Фанатичность, — предположила Дайлин.
— И эта фанатичность не помешала ему рассказать всё остальное, включая о том убийстве. Знаете, какая у меня мелькнула мысль?
— Кто-то может мстить за убитых, — Дайлин поняла его с полуслова.
— И где искать этого мстителя? — спросил Цертеньхоф.
— Вот здесь начинается главная проблема, — пробормотал Кондрат. — Учитывая, сколько человеческих жизней загубили и сколько у тех могло быть родственников. Список выйдет очень большим и раскиданным в худшем случае по всей империи.
И это кошмар любого сыщика в мире, где нет ни телефона, ни интернета, ни общей базы данных. Так уж заложено особенностями транспортной сети, что люди редко покидают свой город и перебираются в другой. Где родились, там пригодились — это как раз-таки про этот мир. Редко кто рискует покидать насиженное место, меняя его на неизвестность. Но если они так делают, то потом попросту не найдёшь их, и тут не поможет даже этот бумажный паспорт.
Так что да, искать будет очень непросто, особенно, когда не знаешь имена жертв.
— Что делать? — поинтересовалась Дайлин будничным голосом.
— Я знаю, что делать, — неожиданно произнёс Цертеньхоф. — Мэр утверждает, что они здесь не причастны. Ни он, ни судья, ни купец, ни глава стражей правопорядка, так? Ты тоже это подозреваешь. Тогда возьмём это за правду, что так оно и есть на самом деле. Эти уроды не причастны к смерти своего. Что у нас получается в сухом остатке? Кто-то всё равно сжёг дом и точно знал, когда это надо сделать. То есть, при любом раскладе он использовал Сицию Вачински, и с этим мы все согласны, так? Значит действуем по моему варианту — продолжаем копать через неё. Пусть сдаст того, с кем она встречалась. Возьмём его и там уже с уродом на руках будем смотреть, кто причастен. Тем более, если эти сектанты не причастны, тогда у нас одиночка, и именно, скорее всего, и будет нашим убийцей.
Здесь уже что-либо отрицать было бесполезно, Цертеньхоф был прав. Убили или сектанты, или одиночка. И, как сам Кондрат заметил, если маловероятно, что это сделали чиновники, то оставался одиночка. Тот, кто встречался с той женщиной.
Тот, кто работает в отделе стражей правопорядка.
* * *
Она была вновь перед ними, Сиция Вачински, но теперь куда более напуганная, словно зверёк, понимающий, что его окончательно поймали в силки. Она старалась не смотреть им в глаза и будто даже не дышать. Только теперь взял на себя роль ведущего Кондрат.
— Вы знаете, зачем мы вновь вас сюда позвали, миссис Вачински?
Услышав свою фамилию, она вздрогнула.
— Нет…
— Вы нам соврали в прошлый раз, — спокойно произнёс Кондрат. — Я даже понимаю, почему вы это сделали. Но вы сами догадываетесь, о чём конкретно я говорю?
Она уже хотела кивнуть, даже было видно, как она это делает, но в последний момент, будто одумавшись, она быстро замахала головой, точно нашкодившая ученица.
— Ясно, хорошо, тогда я проясню вам. Вы сказали, что у вас нет мужчины. Нет партнёра, с которым вы занимаетесь сексом. Я понимаю, почему вы это сделали. Наш мир, он… несправедлив. Когда женатые мужчины могут гулять с кем угодно, одинокую вдову готовы заклеймить за любой проступок. Тут хочешь-не хочешь, но будешь держать свои личные отношения в тайне. Но сейчас, боюсь, когда нам всё известно, молчать уже не получится. Если на прошлый раз мы можем закрыть глаза и сделать вид, что нам не врали, то сейчас вы должны ответить нам честно. В противном случае мистер Цертеньхоф в соответствии с законом будет вынужден применить усиленный допрос. Вы это понимаете?
Она медленно кивнула. Это раньше женщина напротив них могла всё отрицать, но теперь она прекрасно понимала, что им всё известно, и требовалось только имя. Конечно, у неё был выбор — ухажёр или она с ребёнком, которому она оплачивала обучение. Будет прикрывать своего сожителя — пойдёт под суд вместе с ним, а ребёнок… он останется один. Так что выбор для матери очевиден.
— Отлично. Забудем обо всём. Вы ни в чём не виноваты, и это не ставится под сомнение. Вы лишь жертва, которую использовали. Использовал человек, с которым вы спали. Нам известно, что они из стражей правопорядка. Кто он?
— Но если я отвечу, то… его будет ждать смертная казнь? — тихо спросила женщина.
— Вы знаете, в чём он обвиняется?
— Наверное, это как-то связано с пожаром… —
