Вечером 6 ноября, после перехода в 13 км, со всей остротой стал вопрос о том, что необходимо как можно скорее достать продовольствие, иначе мы рисковали поморить слишком много народу. Голодовка всегда тяжело отзывается на людях, но когда с пустыми желудками приходится нести тяжелую поклажу да еще совершать длинные переходы, то малейшее промедление в доставке съестных припасов порождает болезни и угрожает серьезною убылью в людях. Отряд, пришедший с Ньянцы, был запаслив и осторожен, там люди исподволь старались экономить свои порции, доставая в лесу кое-какое подспорье из грибов и ягод, но хилые люди арьергарда, расстроенные ядом маниока, а также мади и маньемы не обращали никакого внимания на наши советы, и даже собственный опыт не пронимал их.
Один юноша, по имени Амани, имел такой отощалый вид, что я просил его сказать мне совершенно откровенно, чем он питался в последние два дня,
— Скажу, — отвечал он, — в нашем отделении было еще очень довольно банановой муки, но Сулимани, которому поручено было ее нести, свалил свою ношу у дороги, а сам пошел по грибы. Когда он вернулся, мешка уже не было. Он говорит, что украли маньемы. Поэтому, когда мы вчера пришли в лагерь, то пошли за грибами, из которых сварили ужин. А сегодня еще не ели и вечером опять пойдем по грибы.
— А завтра что же будете есть?
— Завтрашний день в божьих руках. Буду надеяться, что бог пошлет что-нибудь.
Этот мальчик (ему было только девятнадцать лет) тащил все время 24 кг патронов и завтра опять потащит, и послезавтра, до тех пор, пока вдруг не свалится среди дороги, ляжет во весь рост, закатит глаза и останется тут гнить и тлеть под сводом дремучего леса. Из ничего и не выжмешь ничего для пропитания голодных людей. А у меня с собою было их более четырехсот человек.
Пришли в старое становище маньемов, и Уледи признал его за то самое место, на запад от Ихури, где он останавливался с партией фуражиров, пока они в ноябре 1887 г. жили в Ипото в ожидании Нельсона и Джефсона, а колонна авангарда в то время шла к Ибуири.
7-го дневали с целью послать Уледи с отрядом разыскать расчистку Андэри в 10 км к северо-западу от лагеря. Но больше ста человек оказались настолько изнуренными, что не могли пойти на фуражировку; тогда я велел каждому из кашеваров принести свой котел и всыпал в них по три пригоршни муки, чтобы они заварили себе жиденькую кашу и набрались хоть сколько-нибудь сил для того, чтобы дойти до плантации.
8-го около двухсот человек, безмолвно сидя в лагере, ждали возвращения фуражиров. К вечеру, видя, что пост слишком долго для них продолжается, и боясь, что они его не выдержат, я велел раздать еще банановой муки.
9-го фуражиры не пришли. В лагере двое умерло. Один из пришедших за своей порцией муки упал в судорогах от действия съеденного им ядовитого гриба. Все едва стояли на ногах, ослабели, осунулись, грудные кости страшно выдавались вперед. Если понадобится ждать еще три дня, ни один из нас не останется в живых; но мы все еще надеялись, что вот-вот услышим шорох идущего каравана.
На утро 10 ноября, тревожась за европейские консервы, которые мы приберегали для офицеров форта Бодо, я велел принести их для осмотра и к своему отчаянию убедился, что недоставало пятидесяти семи жестянок с мясом, чаем, кофе, сгущенным молоком, — все съели маньемы. Если бы можно было одним взглядом испепелить их, они бы должны были, тотчас распасться в прах. "Ай-ай, куда же могли деваться твои жестянки?" — говорил их старшина Сади. Да теперь уже об этом нечего спрашивать. Однако все ящики с провизией мы у них отобрали и роздали им вместо этого ящики с боевыми припасами образцов Винчестера и Максима.
В 2 часа дня фуражиры воротились и принесли провианта, достаточного на срок от трех до шести дней, набранного ими с одной заброшенной плантации. Нечего и говорить, что прежде всего они сами подкрепили собственные силы. Но в отплату за мою кашицу каждый человек должен был теперь отдать мне по полкилограмма муки для моего запасного склада да по полкилограмма на каждого из больных, которые сами себе не могли ничего достать, а к котлам их не принимали. Таким образом больные получили до 3 кг сушеных бананов или муки на брата, а у меня образовался запас в 80 кг, пригодный на будущее время.
11-го числа через полтора часа ходу пришли к месту переправы в ставку Килонга-Лонги. Туземцы, опасавшиеся повторения его набегов на запад от Ихури, уничтожили все челноки и тем помешали мне еще раз побывать у него и расквитаться за старые счеты; да и река была в разливе, а кругом простиралась голодная пустыня. Делать нечего, оставалось итти вверх по течению Ихури, покуда найдем средства переправиться на восточный, т. е. левый, берег. Пошли мы к северо-востоку.
12 ноября напали на тропинку, по которой, вероятно, прошло целое племя пигмеев. По бокам ее кучами валялась шелуха плодов амомы, ореховые скорлупки и пунцовая кожица ягод фринии. Ни лесных бобов, ни фенесси, ни мабенгу, как и у южных берегов Итури, здесь не водится. Придя в лагерь, я узнал, что у переправы против Ипото, вблизи той стоянки, где мы четыре дня голодали, умерло шесть человек: один мади, отравившийся грибом, солдат из Ладо, раненный копьем у Осиных порогов, двое суданцев ямбуйского гарнизона, мальчик-маньем, прислужник мистера Бонни, и отличный молодой занзибарец Ибрагим, наступивший на отравленный колышек.
13-го числа дорога по лесу стала заметно лучше. Слоновая тропинка, по которой мы шли прежде, привела нас на другую, направлявшуюся на восток от Андэри, и обе они, слившись, образовали широкую дорогу, очевидно излюбленную пигмеями. По ней мы шли два часа. Видно было, где они останавливались курить трубки, где щелкали орехи, где охотились за дичью и где располагались поболтать. Веточки были надломлены на высоте метра от земли, что ясно показывало, что это работа пигмеев. В тех местах, где на дорожке была грязь, отпечатались следы крошечных подошв, какие могли бы принадлежать знатной английской барышне лет восьми от роду, — доказательство того, что пигмеи народ аристократический, самой древней породы.
Дорога все улучшалась, становилась похожей на настоящее шоссе; по сторонам все чаще встречались лагери пигмеев. Почва была из желтой охристой глины и производила деревья изумительных размеров.
Устраиваясь на ночлег, я опять заметил, что пора добывать съестные припасы и где-нибудь отдохнуть. Видно было, что люди потеряли всякую надежду, тела их дошли до крайней степени истощения от беспрерывного труда при частых голодовках. Я готов был плакать, глядя на этих несчастных, с каждым часом приближавшихся к безвременной могиле; но мы так давно привыкли переносить всякие ужасы, так часто видели страдания и смерть, что я молча выслушивал ежедневные о них донесения. Ни жалобами, ни слезами не вернуть того, что мы всякий день теряли. А назавтра нас ожидали новые утраты, так же верно, как и то, что настанет новый день. Если бы все рыться в печалях прошлого, не стало бы сил вынести то, что оставалось свершить впереди.
