— За что это тебя исколотили так? — спрашивали его.
Он обтирает кровь, которая льет из носа, и молчит; а другой парень за него и говорит:
— Сапогами хотел раздобыться, да изловили, псы окаянные.
На погосте куча народа стояла. Смотрю, два мещанина в синих азямах* держат за руки бабочку молоденькую, а молодой русый купчик или мещанин мыло ей в рот пихает.
— Что это такое? — говорю.
— Мылом, — говорят, — раздобывалась, да брюхатая; так бить ее купцы не стали, а вот мылом кормят.
— А вы зачем даете ее мучить?
— Попалась. Сама себя раба бьет, что не чисто жнет.
— Батюшки! отнимите меня. Я ведь только на пеленочки кусочек хотела взять, — стонала баба.
Купец ковырнул ногтем еще мыла и сунул его в рот бедной женщине.
Я побежал в избу к становому. Становой сидел у раскольницы Меланьи и благодушествовал с нею за наливкой.
— Милости просим, господин честной! — сказала мне подгулявшая Меланья.
Я рассказал становому об истязании бабы и просил его идти и отнять ее. Он махнул рукой и предложил мне наливки.
— Они, — говорит, — свое дело знают; сами разберутся.
Я настаивал. Становой послал на погост десятского, а сам налил новый стаканчик и сказал мне:
— То-то, господа! ведь это ваше самоуправление. Чего ж вы к нам ходите? — Самоуправление и самоуправство, по его мнению, одно и то же.
Прежний Настин барин умер, и Маша умерла по двенадцатому году; ее уморили в пансионе во время повального скарлатина. Старшая ее сестрица напоминает Ольгу Ларину*: «полна, бела, лицом кругла, как эта глупая луна на этом глупом небосклоне». Матушка не видит дочерней пустоты и без ума от тех, кто хвалит ее «нещечко». Зато Машин братишка, Миша, отличный мальчик. Ему теперь четырнадцать лет, и он учится в губернской гимназии. В его лета мы и не думали о том, о чем он говорит сознательно, без фраз, без аффектаций. Училища не боится, как мы его боялись. Рассказывает, что у них уж не бьют учеников, как, бывало, нас все, от Петра Андреевича Аз — на*, нашего инспектора, до его наперсника сторожа Леонова, которого Петр Андреевич не отделял от себя и, приглашая учеников «в канцелярию», говорил обыкновенно: «Пойдем, мы с Леоновым восписуем тя». Теперь Миша с восторгом говорит о некоторых учителях; а мы ни одного из своих учителей терпеть не могли и не упускали случая сделать им что-нибудь назло. Учителей Миша любит вовсе не за послабления и не за баловство.
— Вот, — говорит он, — учитель русской словесности: какая душа! Умный, добрый, народ любит и все нам про народ рассказывает.
— А ты любишь народ? — спросил я Мишу.
— Разумеется. Кто же не любит народа?
— Ну, есть люди, что и не любят.
— У нас весь класс любит. Мы все дали друг другу слово целые каникулы учить мальчиков.
— И ты учишь?
— Учу.
— Хорошо учатся?
— О, как скоро! как понятливо!
— Ты, значит, доволен своими учениками?
— Я? Да, я доволен, только…
Нас позвали ужинать.
Когда я лег спать на диване в Мишиной комнате, он, раздевшись, достал из деревянного сундука печатный листок и, севши у меня в ногах, спросил:
— Вы знаете эти стишки Майкова?
— Какие? прочитай.
Мальчик начал читать «Ниву». Он читал с большим воодушевлением. На половине стихотворения у Миши начал дрожать голос, и он с глазами, полными чистых юношеских слез, дочел:
О боже! Ты даешь для родины моейТепло и урожай — дары святые неба;Но, хлебом золотя простор ее полей,Ей также, господи, духовного дай хлеба!Уже над нивою, где мысли семенаТобой насажены, повеяла весна,И непогодами не сгубленные зернаПустили свежие ростки свои проворно:О, дай нам солнышка! Пошли ты вёдра нам,Чтоб вызрел их побег по тучным бороздам!Чтоб нам, хоть опершись на внуков, старикамиПрийти на тучные их нивы подышатьИ, позабыв, что их мы полили слезами,Промолвить: «Господи! какая благодать!»
Мы с Мишей крепко пожали друг другу руки, поцеловались и расстались на другой день большими приятелями.
Расточитель
(Драма в пяти действиях)
(Посвящается артисту Н. Зубову)
Действующие лица
Иван Максимович Молчанов, молодой купец, 30 лет. Одевается по-современному; держится ловко; носит бороду.
Марья Парменовна, жена его, 28 лет.
Пармен Семенович Мякишев, тесть Молчанова, купец рослый, тяжелый, с большою проседью; одевается по старине.
Анна Семеновна, жена его, купчиха лет за 40.
Фирс Григорьевич Князев, купец лет 60, бодрый, сдержанный и энергический. Седые волосы на его голове острижены низко и причесаны по-кадетски; борода довольно длинная, но узкая и тоже седая; одет в длинный сюртук, сделанный щеголевато. Вообще фигура очень опрятная. На носу золотые очки. — Первый человек в городе.
Иван Николаевич Колокольцов, товарищ Молчанова, 30 лет, городской голова.
Вонифатий Викентьевич Минутка, думский секретарь, из поляков.
Калина Дмитриевич Дробадонов, дядя Молчанова по женской линии, купец очень крупного телосложения, лет 42; одет неряшливо.
Иван Петрович Канунников — |
Матвей Иванов Варенцов — |пожилые купцы и члены Думы.
Илья Сергеев Гвоздев —-|
Марина Николавна Гуслярова, молодая женщина, лет 27, дочь няньки Ивана Молчанова, воспитанная в детстве в молчановском доме.
Старуха, мать Марины, слепая.
Алеша Босый, помешанный, слывет юродивым: он не носит никакой обуви и зиму и летом ходит босой, в одной длинной рубашке.
Спиридон Обрезов, старый ткач.
Павлушка Челночек, мастеровой.
Служанка в доме Мякишевых.
Алена — | слободские
Саша —| девушки.
Дросида, мать Алены.
Приезжий парень.
Двое детей Молчанова.
Фабричные, купцы мещане, полицейские солдаты квартальный.
Действие происходит в 1867 году, в большом торговом городе:
1-е — в садовой беседке у Князева,
2-е — в городском доме Молчанова,
3-е — в доме Мякишевых,
4-е — в парке при молчановских фабриках,
5-е — в доме Дробадонова.
Между 1-м, 2-м, 3-м и 4-м действиями проходит несколько дней, а между 4-м и 5-м три месяца.
Действие первое
Просторная садовая беседка, обращенная в летнее жилище Князева и убранная как кабинет достаточного человека, но несколько в старинном вкусе.
Явление 1
Князев (при поднятии занавеса сидит за старинным бюро карельской березы и читает письмо). «А к сему еще и то тебе, любезный Фирс Григорьевич, прибавлю, что у нас в столице ныне нечто совсем от прежнего отменилось, и хоша то и справедливо, что на всякую болезнь свое зелье растет, только ныне аптек тех уже нету, где зелье противу наших немочей приготовлялось. Суд старый рухнул, и при новых судебных выдумках я в деле, о коем ты пишешь, пособником быть считаю не безопасным. Одно, что могу тебе присоветовать, то признайся ты питомцу своему Молчанову, в чем грешен, и ненадлежаще от него присвоенное возврати. Иной же поправки сему делу в нынешние тяжкие времена не ожидай». (Нетерпеливо дергая письмо, продолжает скороговоркою.) «Молчанов пылок и добр, и если ты перед ним, как прочие купцы делают, хорошенько расплачешься, то он, пожалуй, и разжалобится…» (Комкает письмо.) Дурак, а не стряпчий! Черт его знает, что он мне за ответ написал! Я его спрашивал: как мне быть, чтобы не уронить себя, чтобы оправиться в молчановском опекунском деле и сдать отчеты без приплаты, а он вон что отвечает: «отдать!» Отдать!.. Да нечего отдать, глупец!.. Расплакаться!.. Кто это видел, как Фирс Князев плачет! и перед кем? И от чего заплакать?.. Ваш новый суд! Что ж это — люди, что ль, переменились? Вздор! Не может быть, чтоб человек с умом не сделал в России того, что хочет… Все это выдумка! Да, наконец, и граф Александр Андреич этого не может допустить. На него на полмиллиона векселей при таком суде представят, а он платить долгов не поважен. Пустое, вздор, мечтанье, форма… Нет, меня не запугаете, и пока этот лоб наруже, на Фирса Князева узды вам не накинуть.
Слышен стук в двери.
Кто там?
Явление 2
Минутка (входя). Не беспокойтесь: это я.
Князев. Что ты там пропадал столько времени? Велики, знать, очень секретарские разносолы.
