– Почему вы не стреляете? – спросил я полковника.
– У нас закончился порох.
– Почему же не отступаете?
– Может, мы как-то отпугнем англичан, чтобы дать возможность императору спастись.
Так вели себя французские солдаты.
Благодаря этим смельчакам остальные старались отступать без паники. Отступающие солдаты рассеялись по обе стороны дороги. Я видел в сумерках, как лучшая армия в мире превратилась в напуганную, жалкую толпу. Резвая лошадь позволила мне вырваться вперед. Обогнув Женап, я догнал императора, сопровождаемого остатками штаба. Рядом с императором находились: Сульт, Друо{173}, Лобо и Бертран{174}, а также пять гвардейских егерей, чьи лошади едва передвигали ноги от усталости. Приближалась ночь. Император повернул ко мне изможденное лицо:
– Кто это? – спросил он.
– Полковник Жерар, – ответил Сульт.
– Вы видели маршала Груши?
– Нет, сир, пруссаки перекрыли дорогу.
– Это не имеет значения. Сейчас ничего не имеет значения. Сульт, я еду обратно.
Император попытался развернуть коня, но Бертран схватил уздечку.
– Сир, – сказал Сульт. – Неприятелю достаточно повезло сегодня.
Генералы заставили императора двигаться дальше. Он молчаливо скакал, опустив голову – величайший и самый печальный из всех живущих. Далеко позади все еще ревели пушки. Иногда из темноты раздавались крики, вопли и стук копыт. Тогда мы пришпоривали коней и ускоряли движение сквозь разрозненные группы отступающих. Наконец после продолжавшейся всю ночь скачки мы оставили преследуемых и преследователей далеко позади. Когда мы проезжали мост у Шарлеруа{175}, загорался рассвет. Должно быть, в холодном и ясном свете мы выглядели как привидения: император с бледным, словно восковым, лицом, Сульт, покрытый пятнами пороха, забрызганный кровью Лобо. Но теперь мы чувствовали себя увереннее. Ватерлоо осталось на расстоянии более чем тридцати миль. Мы перестали оглядываться назад. В Шарлеруа мы взяли одну из карет императора и теперь, остановившись на другом берегу Самбры, спешились.
Вы спросите, почему я в течение всего этого времени ничего не сказал о том, что лежало на сердце тяжелым грузом. Говоря по правде, я пытался завязать разговор с Сультом и Лобо, но оба были настолько погружены в раздумья о случившейся катастрофе, а их головы были так забиты насущными проблемами, что мне не удалось объяснить важность своего сообщения. Кроме того, в течение продолжительного побега мы были окружены толпами убегающих французов. Как бы ни были деморализованы солдаты, они смогли бы защитить нас от нападения девяти человек. Но сейчас, ранним утром, когда мы стояли вокруг кареты императора, я с беспокойством заметил, что ни одного французского солдата не было видно на пыльной дороге, лежащей позади. Мы далеко обогнали армию. Я оглянулся вокруг, чтобы оценить средства защиты, которыми мы располагали. Лошади гвардейцев-егерей пали, с нами остался лишь один сержант с седыми бакенбардами. Были здесь Сульт, Лобо и Бертран. Но при всем уважении к их талантам, я бы предпочел иметь на своей стороне в настоящей схватке одного сержанта-квартирмейстера из гусарского полка, чем их троих, вместе взятых. Кроме того, здесь присутствовал сам император, а также возничий и лакей, присоединившийся к нам в Шарлеруа, – всего восемь человек; но лишь на двоих из восьми: егеря и меня, можно было положиться в бою. У меня мороз пошел по коже, когда я увидел, насколько мы беззащитны. И в этот момент я увидел, как девять прусских всадников скачут со стороны холма.
По обе стороны дороги расстилались поля. С одной стороны желтела пшеница, с другой – зеленела трава, которую омывали воды Самбры. К югу от нас поднималась невысокая гряда, через которую вилась дорога во Францию. По этой дороге и мчался небольшой кавалерийский отряд. Граф Штейн подчинился приказу, обогнул отступающие войска, вырвался далеко вперед и теперь скакал нам навстречу. С той стороны мы никак не ожидали появления неприятеля. Когда я увидел графа, он находился на расстоянии полумили от нас.
– Сир! – воскликнул я. – Пруссаки!
Все вскочили и стали вглядываться вдаль. Император прервал молчание.
– Кто сказал, что это пруссаки?
– Я, сир, полковник Этьен Жерар.
Неприятные новости всегда заставляли императора изливать злость на человека, их принесшего. Вот и сейчас император стал бранить меня. Обычно неуловимый корсиканский акцент становился заметным, когда император терял контроль над собой.
– Вы всегда были шутом! – воскликнул он. – Каким нужно быть олухом, чтобы принять этих людей за пруссаков! Как пруссаки могут появиться на дороге, ведущей из Франции? Вы потеряли в дороге остатки здравого смысла.
Его слова ранили меня, как удар кнутом. Тем не менее по отношению к императору мы все испытывали те же чувства, что и пес к своему хозяину. Боль вскоре забудется, грубость будет прощена. Я не стал спорить и оправдываться. С первого взгляда я увидел белые чулки на ногах у передней лошади. Я хорошо знал, что на ней сидит граф Штейн. На секунду всадники остановились и внимательно осмотрели нас, а затем с триумфальным криком пришпорили лошадей и помчались галопом вниз по склону. Пруссаки поняли, что добыча – в их руках. Когда они приблизились, все сомнения исчезли.
– Ради всего святого, сир, это действительно пруссаки! – воскликнул Сульт.
Лобо и Бертран бегали вдоль дороги, как испуганные зайцы. Егерь-сержант с проклятьями вытянул из ножен саблю. Возница и лакей закричали и стали в отчаянии заламывать руки. Наполеон стоял с помертвевшим лицом в шаге от кареты. Но я, я, друзья мои, вел себя превосходно. Какими еще словами описать мое поведение в этот величайший миг? Я оставался хладнокровным, сохранил ясность рассудка и способность действовать здраво. Он назвал меня олухом и шутом. Как быстро и благородно я отомстил ему! Когда он сам потерял голову, помог ему не кто иной, как Этьен Жерар.
Драться было бы абсурдно, бежать – бессмысленно. Император был грузным и устал до смерти. Даже в лучшие времена он не был хорошим наездником. Как он сможет убежать от таких всадников? Кроме того, среди наших преследователей находился лучший наездник прусской армии. Но ведь я был лучшим наездником Франции. Я и только я мог соперничать с ними. Если они погонятся за мной вместо императора, то все еще можно будет исправить. Вот такие мысли пронеслись у меня в голове. За один миг я пришел от начальной идеи к окончательному выводу. Следующее мгновение застало меня в движении от окончательного вывода к решительным действиям. Я подбежал к императору, который в испуге спрятался от врагов за каретой.
