— Не может быть оправдания такому деянию, — сказал Валаят Шах, муж Амиры.
Он ненавидел англичан, приветствовал восстание и сам принимал участие в атаках на осажденный гарнизон Сэра Лоуренса в резиденции в Лакноу. Но узнав об убийстве женщин и детей в женском доме в Каунпуре, он сломал надвое свой меч, отшвырнул мушкет и вернулся в Гулаб-Махал, никогда его больше не покидая.
— Мы не можем одержать победу, — сказал Валаят Шах. — Священная война умерла. Те, кто убивает женщин и детей, убили и ее. Убивать в битве и в гневе — это хорошо. Убивать нечестивых мужчин значит получить пропуск в рай. Но резать пленных женщин, натерпевшихся войн и горя, потерявших все силы и способность к сопротивлению, это деяние, затмевающее солнце. Я отказываюсь сражаться с чужеземцами, бог больше не на нашей стороне.
Алекса вывели из женской повозки на рассвете первого дня. Он не вернулся. Вскоре прогрохотала вторая повозка. Один из сопровождавших сказал, что Алекс едет с мужчинами. Винтер не знала, верить этому или нет. Когда их повозка тронулась без него, миссис Хоссак истошно закричала:
— Боже! Они его убили. Они убили всех. Они нас разлучили. Мы теперь совсем одни!
Винтер почувствовала, как кровь отхлынула от ее сердца. Неужели это правда? Их замыслили разлучить, убив мужчин и оставив в живых женщин? Увидит ли она снова Алекса? Она попыталась выскочить из повозки, но была грубо отброшена назад. Повозка снова отправилась в кошмарный долгий путь.
Еды и питья им давали мало. Лицо Лу Коттар старело с каждым часом. Миссис Хоссак, качая своего младенца, плакала и стонала с безнадежной и отчаянной монотонностью, а мисс Кейр страдала от приступов болезни в довершение к зловонию пропитанной парами повозки.
Большую часть пищи и воды они отдавали детям, а Лу готовила пастообразную кашицу из вареного риса и воды и кормила им с кончика пальца малютку.
Скудость пищи была терпима, но в условиях страшной жары недостаток воды становился пыткой, слегка уменьшившейся только на второй день, когда Жанет Кейр начала кричать и бредить, и отчаянно биться о борт повозки. Не выдержав, Винтер обрушила на сопровождавших целый поток таких слов, которые даже она не подозревала, что знает. Те были совершенно запуганы этой сварливой женщиной со сверкающими глазами, способной столь искусно ругаться на их языке, и на первой же остановке принесли не только воды, но даже молока, хотя совсем немного.
Никаких следов второй повозки не было, и все эти еле тащившиеся дни они не знали, живы мужчины или нет. Винтер держала малютку, пока Лу забывалась коротким неспокойным сном, и мечтами возвращалась в Оленью башню, как потерянная душа стремится в рай. Но Оленья башня была всего лишь грудой обожженных и почерневших камней, голо и одиноко стоявших в пустыне, отмеченной кучами сырого пепла, среди которых затерялась могила Лотти. И если это чудовищное путешествие продлится дольше, то Лу тоже умрет. Возможно, и все они умрут, а Алекс, может быть уже умер.
Кроваво-красное солнце снова клонилось к закату, проникая сквозь щели в повозке. Темнота не приносила облегчения. У Винтер пересохло во рту, язык распух и от жажды жгло горло. Ее голова и тело ощущали всепоглощающую пульсирующую боль, отдававшуюся колоколом в мозгу. Жара, словно железная лента, сдавливала ей шею медленно и безжалостно, все меньше и меньше давая дышать. Уродливый шрам от охотничьего ножа Алекса на ее руке стал гореть, как свежая рана, а удушающая жара повозки вызывала голодную тошноту.
Сколько дней они провели в повозке? Сколько раз заходило солнце? В этот день им совсем не дали есть, а воды принесли только раз, и то лишь рано утром. Даже миссис Хоссак больше не стонала, так как ее сожженное жаждой горло не могло издать ни звука. Перестали плакать и дети. Мисс Кейр перестала корчиться, бормотать и просить пить и, наконец, просто затихла. Может быть, она умерла или только спала, как Лу? Или Лу тоже умерла?
Винтер смутно догадалась, что повозка едет по людным улицам. Слышались голоса, шум и ружейные выстрелы, а также непрекращающиеся отдаленные залпы мушкетов. Чувствовался запах вареной пищи. К ним присоединился целый набор острых запахов индийского базара: очищающего масла, навозного костра и пряностей: жареных зерен горошка, горячей пыли и гнили; сандалового дерева, сточных вод и горящего масла.
Шумы затихли, и, резко затормозив, повозка остановилась. Слышалось много разных голосов, грубых, сердитых, пронзительных и шепчущих. Наконец, верх повозки был отвязан и четыре прищуренных от резкого света, в полусознательном состоянии женщины были вытащены, чтобы закачаться и упасть на землю. Ноги отказывались им служить.
Около них стоял громко кричавший человек с обнаженным мечом в руке. Рядом с ним находился другой с мушкетом. Винтер подумала с совершенным равнодушием: «Они собираются нас убить». Тут к ней кто-то подбежал и поднял ее. Голоса, свет и кричащий человек закружились в круговороте, и наступила тьма.
Книга шестая
ЧЕРНЫЕ ДНИ
Глава 47
Винтер проснулась и обнаружила, что она в странной комнате лежит на низкой кровати. Было еще темно, но в первых проблесках света за окном уже угадывались очертания комнаты.
Очень давно она не лежала в опрятной и прохладной комнате. Опять, должно быть, начался дождь. Она с трудом приподняла болевшую голову и разглядела неясный силуэт глиняного кувшина на выцветшей циновке, расстеленной на полу. При взгляде на него ей опять захотелось пить, и она, в потемках нащупав кувшин, подняла его и принялась жадно пить и все никак не могла напиться; потом Винтер откинулась на спину и попыталась собраться с мыслями, но поняла, что это ей не под силу…
Она ни о чем не могла думать. Казалось, серый туман абсолютной безнадежности окутал ее голову, и она закрыла глаза, продолжая лежать неподвижно и чувствуя, как эта серость поглощает ее. Алекса нет, и с ним все пропало. Отныне нет смысла жить… даже ради Лу.
Мало-помалу светало. Первые мертвенно-бледные лучи растаяли, и небо окрасилось в красноватые тона — верный признак скорого наступления зари, и молчание сменилось знакомыми голосами, сперва слабыми и разрозненными, но с каждой минутой сливающимися в большой гул. Вот проснулись и защебетали птицы, вслед за ними громко закаркали сероголовые вороны. По дереву пробежала белка, потом заскрипело колесо колодца. В отдаленном храме запела морская раковина, и ее мелодию подхватил муэдзин, призывающий к молитве с минарета своей мечети: «Молитва важнее сна… важнее сна!» Защебетали скворцы, заговорили попугаи; мягко и однообразно затоковали вихяри, и, наконец, вдали послышались голоса людей.
