Колбасный сытый дух витал над русским полем. Былина.
Бесконечно шел поезд. Начинался за горизонтом и пропадал за ним. Прогибались, вопили под колесами рельсы, тяжко дышала насыпь, ходуном ходила многострадальная железная дорога, десятилетиями кормящая страну, на ладан дышащая родимая «железка», сработанная, говорят, еще писателем Гариным-Михайловским в промежутке между сочинением романов «Детство Темы» и «Студенты».
Чье это желание? – подумала Зойка.
И сама себе ответила: всехнее.
А приснилось оно, допустим, тому чуваку, что спал сейчас, не раздеваясь, в одноместной камере Зойкиного отеля.
– Все! – отрезала Зойка. – Не могу больше!
Не оглядываясь – черт с ним, со Свеном! – рванулась на насыпь, как Анна Каренина, в секундной тьме проскочила ее и возникла на божьем свете – на тротуаре перед старым, малость облупившимся, но вполне еще справным домом, перед явно парадным подъездом, поскольку над ним висела доска с блеклой надписью: «Дом ребенка». А на ступеньках крыльца стояла пожилая благообразного вида женщина и ожидающе смотрела на Зойку.
– Здравствуйте, – машинально сказала Зойка.
– Вы опоздали, – строго сказала женщина.
– Куда? – удивилась Зойка.
– К раздаче.
– К какой раздаче?
Женщина не ответила, открыла парадную дверь и вошла в дом. Зойка загипнотизированно двинулась следом. Да впрочем, плевать ей было, куда идти, лишь бы вырваться, выкарабкаться из колбы, в которую Свен – кстати, где он? – запихнул ее, и всех остальных виновных – невиновных запихнул, гад, и разглядывает, изучает: на что они все сгодятся? А на что они все годились? Да ни на что не годились, не пофартило Свену… Но где же он, где? Отстал? Заплутал в лабиринте супержеланий, растерялся, плачет, «ау!» кричит?..
А женщина спешила по приютскому коридору, и Зойка зачем-то не отставала, более того – страшилась отстать. До странности тихо было в доме, где, по разумению Зойки, все ходуном ходить должно. В коридор выходило множество дверей, Зойка мимолетно заглядывала за них и видела пустые комнаты, заставленные пустыми малышевыми кроватями. Даже постельного белья не было – только голые матрасы, от детских ночных конфузов потерявшие первоначальный цвет. И окна без штор, и полые шкафы с распахнутыми, зудящими на сквозняке дверцами, и пластмассовые мишки, зайцы, паровозы, брошенные впопыхах, забытые, поломанные. Уронили мишку на пол…
Боязно было Зойке. Хотелось крикнуть, но голос пропал, только шептать могла. Шла и шептала: «Господи, только не это! Господи, только не это!» А что «не это», не ведала.
Женщина добралась до конца коридора, до высокого окна в торце, толкнула раму, впустила в дом холодный рассветный воздух.
– Вы опоздали, – повторила. – Они ушли.
И впрямь был рассвет. Красное солнце вставало над пустым городом таким же пустым, как и дом. Пустая широкая улица упиралась в солнце, и асфальт, наверно, плавился там, потому что воздух противно пахнул гарью. Где-то далеко в памяти Зойки на минутку проснулось радио и красивым контральто приказало солнцу ярче брызнуть. Солнце не послушалось, оно не умело – ярче, оно не владело Зойкиной памятью на когда-то популярные песни.
– Видите, – сердито молвила женщина, – никого нет. Единственное, чем я могу вам помочь, так только вот… – Она подняла с пола куклу с оторванным глазом и протянула Зойке.
Зойка взяла куклу и машинально прижала к груди. Кукла внятно и больно вякнула: «Мама».
– Она вас признала, это хорошо, – сказала женщина. – Идите, милая, идите, а я здесь все опечатаю и оприходую.
Она прошла мимо Зойки, уже забыв о ней, уже думая, наверно, о тяжком процессе опечатывания и оприходования, а Зойка крикнула вслед:
– Постойте! Я ничего не понимаю. Где дети?
Женщина притормозила на миг, обернулась, раздраженная тем, что вот ведь отрывают от дела, что вот ведь не понимают очевидного, что вот ведь приходится объяснять, тратить время впустую.
– Всех моих детей забрали матери. Пришли и забрали. Насовсем. Вы слишком поздно спохватились, милая, берите, кого дали. Она же ваша, да?
– Моя? – Зойка посмотрела на куклу. Кукла была в пристойном состоянии, платьице сравнительно чистое, волосы все целы, руки-ноги на месте. Вот только глаз… Но глаз можно сделать из пуговицы, у Зойки дома хранилась коробка, в которой накопилось за годы множество разных пуговиц, и среди них наверняка есть подходящая – для глаза. – Моя? – повторила Зойка. Черт ее знает, может, и была у Зойки такая же, симпатичная – с белой паклей на башке, с ватными ножками и ручками, со скрипучим словом «мама» в крохотной груди… – Моя! – сказала Зойка.
– Значит, все, – подвела итог женщина. – Дом закрывается за ненадобностью. О чем мечтала, то и сбылось. Покиньте помещение, девушка…
Зойка брела по коридору к выходу, прижимая к груди безглазую куклу, и хотела только одного: открыть входную дверь и очутиться в отеле, в прохладном холле, рядом со своими девочками, старшая из которых годилась Зойке в матери. Так и вышло. В мире, сочиненном Свеном, желания исполнялись точно и без задержки: открыла дверь, очутилась в прохладном холле, рядом со своими девочками.
Девочки вели себя странно. Одна мирно вязала. Другая, отвернувшись от действительности, тяжко переживала за судьбу бразильской телевизионной рабыни: по ящику в сотый раз гнали любимый народонаселением сериал. Третья и четвертая тихо беседовали, а годящаяся в матери кассирша читала донельзя замусоленный детектив, который вторую неделю гулял в отеле по рукам. Сейф с деньгами, отметила внимательная Зойка, был преступно раскрыт, а ведь там, кроме неконвертируемых «деревянных», имелась и «валюта первой категории», как то: американские доллары, британские фунты, французские франки и, не исключено, испанские песеты.
– Что здесь происходит? – громогласно и по возможности строго спросила Зойка.
На родной голос все обернулись.
– Зоенька Александровна! – вроде бы даже удивилась дежурная регистраторша Лена. – А мы думали, вы ушли.
– Куда это я ушла? Среди бела дня…
– Ну и что такого? Клиентов же нет. И никогда не будет! Разве директор вам не сказал?
– Какой директор? Он болен.
– С утра был здоров. Он сказал: Москва закрыта для приезжих навсегда. Но мы все равно на посту – работа есть работа.
Ничего не понимая, Зойка посмотрела по сторонам. Холл был пуст. Ни людей, ни чемоданов, ни сумок с пожитками. У автоматических дверей отеля дремал на стуле гнида швейцар, а не меньшая гнида гардеробщик, вообще безработный по случаю тепла, за своим барьером хлебал чего-то из эмалированной кастрюльки, пороча тем самым репутацию заведения. Свет в ресторане, обычно горевший денно и нощно, был потушен, хотя на кухне, слышала Зойка, повара чем-то гремели, кого-то собирались кормить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
