Бросив на стол несколько монет, он неуверенной походкой вышел из трактира и обнаружил, что уже ночь.
Он глубоко вдохнул холодный воздух. В голове прояснилось. Огни костров вокруг Тэппена окрашивали ночь в красный цвет, но все было спокойно, хотя до осажденного Нью-Йорка было не более двух миль. Пушки молчали, и если иногда вдали и раздавался ружейный выстрел, то это мог быть только запоздалый охотник.
Наступала осень, и война, как и земля, скоро уснет. Противники останутся на своих позициях в ожидании весны, которая принесет… Что же?
Другие средства выиграть войну: больше оружия, больше людей, больше денег? Солдаты должны были снова стать крестьянами, чтобы засеять поля, но это будет еще не скоро…
Вздохнув, Жиль пустился в путь, чтобы добраться до места расположения своей части, не слишком соображая, куда идет. Ему не хотелось возвращаться, не хотелось спать, и, по правде говоря, он сам не знал, чего бы ему хотелось, кроме разве что избавления от головной боли, разламывавшей виски. Внезапно он на что-то наткнулся и грубо выругался, но тут же извинился, увидев, что это женщина.
— Я искала вас, — раздался спокойный голос;
Жиль узнал Гуниллу. — Но не кричите так громко, вы всполошите всю деревню.
Жиль посмотрел на нее, не веря своим глазам.
Она стояла перед ним в желтом свете, льющемся из окон соседнего дома.
— Я бы никогда вас не узнал, — в изумлении произнес он.
— Может быть, это оттого, что вы никогда на меня не смотрели.
Это было справедливо. С тех пор, как он спас ее из когтей кречета, она была в его глазах лишь серой тенью, грудой тряпок с клоком грязно-желтой соломы сверху, чем-то жалким. Это было нечто среднее между козой и навозной кучей, если только допустить, что та и другая обладали бы даром речи. А теперь перед ним стояла худенькая девушка в черном платье, которое подчеркивало грациозность ее фигуры. Руки, выглядывающие из белых манжеток, и лицо, обрамленное хорошо отглаженным чепчиком, были, может быть, чересчур смугловатыми от ветра и слишком жаркого солнца, но светлые глаза напоминали цветущий лен, а тяжелый пучок густых волос на шее казался шелковым. На нее было так приятно смотреть, что Жиль улыбнулся.
— Мне нет прощения, Гунилла. Вы, действительно, очаровательны…
Комплимент не вызвал ее улыбки, наоборот, она даже раздраженно передернула плечами.
— Держите ваши любезности при себе! Я искала вас не для того, чтобы их выслушивать. Это она меня попросила. Она хочет вас видеть…
— Она?
— Не прикидывайтесь дураком! Ситапаноки, конечно, кто же еще! Она не может выйти в поселок: генерал Вашингтон просил ее не показываться. И она взяла с меня обещание привести вас. Вы идете?
— Готов идти за вами. Куда мы?
— Нас оставили на попечение жены пастора.
Это добрая женщина, хотя и строгих правил.
Она приняла меня, как родную дочь, но видеть под своим кровом индианку не слишком ей по нраву.
— И вы думаете, что в такой дом впустят мужчину? Да она выставит меня за дверь!
— Она ничего не узнает. Миссис Гибсон из тех женщин, которые всегда найдут выход из положения. Она поместила Ситапаноки в отдельном домике, где находится мастерская, якобы из уважения к супруге вождя, к тому же та сама отказывалась жить под одной крышей со служителем Великого Божества бледнолицых. Это в глубине сада. Никто вас не увидит.
— Что хочет от меня Ситапаноки?
Гунилла шла впереди Жиля. Его вопрос, казалось, был безобидным, однако он увидел, как спина девушки напряглась, и она внезапно обернулась, гневно сверкая глазами.
— Я об этом ничего не знаю и знать не хочу!
Я пошла за вами, потому что она грозилась пойти сама, если бы я не согласилась… Черти бы ее взяли, эту индианку! Это дьявол, как и ее сородичи!
И, не желая дальше объясняться, Гунилла подобрала юбки и побежала на край деревни. Жиль следовал за ней, вынужденный нестись с той же скоростью. Он знал дом пастора Гибсона, но не предполагал, какой путь выберет его провожатая.
Она заставила его обогнуть ограду, перелезть через живую изгородь из кизилового кустарника и наконец остановилась перед узкой деревянной лестницей.
— Вам остается только подняться. Это наверху! — промолвила девушка, указывая на освещенное окно. — Уйти вы сможете тем же путем.
Прощайте!
Она исчезла в темноте сада, а Жиль с бьющимся сердцем, перешагивая сразу через несколько ступенек, взобрался по шаткой лестнице. Повинуясь его нетерпеливой руке, дверь открылась, и Жиль вошел в простую светлую комнату с деревянной мебелью и трогательными занавесками с муслиновыми оборками: было ясно, что приготовлена комната для девушки. Освещал ее только огонь в камине, и Жиль не сразу увидел Ситапаноки. Лишь повернувшись к кровати, которая стояла в самом дальнем от камина углу, он увидел индианку. Она лежала, укрывшись одеялами до самого подбородка и, казалось, спала.
Он тихонько подошел, проклиная сосновые половицы, скрипевшие под его ногами, и на минуту остановился, чтобы полюбоваться на нее, затаив дыхание, жадно наслаждаясь ее красотой.
В обрамлении темных волн распущенных волос лицо молодой женщины сияло, как золотой цветок. Длинные ресницы отбрасывали нежную тень на ее щеки, порозовевшие от жара печи. Влажные губы были полуоткрыты, как будто во сне она ждала поцелуя. Очарованный, Жиль никак не мог поверить, после холодной тьмы, в этот прелестный женский рай.
Он уже было собрался наклониться над спящей красавицей, но тут она, не раскрывая глаз, прошептала:
— Ты быстро пришел! Я даже не успела заснуть. Это любезно с твоей стороны…
Ирония в ее голосе нарушила очарование. Жиль подавил свой порыв.
— Ты звала меня. Зачем мне было заставлять тебя ждать? Что ты хочешь от меня?
— Просто спросить. Это ты отвезешь меня к моему мудрому супругу Сагоевате?
— Нет. Генерал Вашингтон не хочет этого.
Неожиданно глаза ее раскрылись, обдав его сияющим жаром, в котором искрилась легкая насмешка.
— Значит, ты просил его об этом?
— Конечно! Я считал своим долгом отвезти тебя и в то же время хотел в глазах твоего мужа очиститься от обвинения в похищении, которое Хиакин, должно быть, взвалил на меня.
Индианка улыбнулась, прикрыла глаза, исподтишка сквозь ресницы разглядывая молодого человека. Себе она могла признаться, что ни один мужчина не нравился ей так, как этот юноша. Война пошла ему на пользу. Эти последние недели сделали более твердыми черты его лица, раз и навсегда превратив подростка в мужчину, и Ситапаноки не пришлось слишком напрягать свою память, чтобы представить под темным сукном мундира прекрасно сложенное сильное тело. Да еще этот взгляд, как голубой
